«Олег был „подпольным конформистом“. Его ничего не интересовало, кроме двух вещей: артистической жизни и семьи. Могло вывести из себя исчезновение колбасы по два двадцать, но потому, что это отражалось на семейном благополучии. А вот справедливы ли мироустройство или положение в стране, ему было до фени. Внешний мир интересовал Олега постольку, поскольку он мешал его работе или осложнял жизнь Люды и Филиппа.
Ему страшно нравилось, что у него есть жена, сын, внуки. Как только у него появился внук, Абдулов стал называть Олега „Дед“. Свою частную жизнь Янковский оберегал, никого в нее не допускал, пестовал ее и лелеял. Хулиганить мог сколько угодно, но это не затрагивало мощных устоев его существования.
Когда я впервые увидел молодого еще Янковского в буфете „Мосфильма“, он молча ел, о чем-то своем размышляя, наверное, о роли оберштурмбаннфюрера, или какое там звание носил его персонаж-немец в „Щите и мече“. А с Абдуловым я познакомился в тот момент, как он в ресторане Дома кино коробку из-под торта мне на голову надел. Саша Кайдановский аж побелел: „Как ты смеешь? Ты с кем так себя ведешь?“, а Саша Абдулов ему спокойно и весело парировал: „Знаю, с кем“. И, надо вам сказать, я, сидя с коробкой на голове, невольно наблюдал за ним и понял, что он замечательный актер. Коробка и стала единственным поводом для знакомства с Абдуловым. Да с ним больше и не надо было никаких поводов. Хорошо, что он к кому-то на день рождения ехал, что торт купил — все это упростило ситуацию. Знакомство с Янковским на уровне коробки из-под торта исключалось.
А Саша был хулиган. Вот мы закончили снимать „О любви“, и Саша, уже обзаведясь дачей, чтобы была не хуже, чем у Олега, уговорил меня отдать ему ставшую никому не нужной декорацию для картины. С такой любовью распилил ее и с такой восторженной нежностью установил на даче! Олег никогда в жизни не приволок бы к себе декорацию с „Мосфильма“: дом — святое, а декорация — это декорация, он такие понятия сильно различал. На дни рождения приезжал чуть позже и уезжал чуть раньше, чтобы не врастать в декорационный фон. А декорация, роскошная, выдержала бы любое количество свадеб, разводов, чего угодно, она многоходовая была. Мы все у Саши в ней часто сидели и были счастливы, и он в первую очередь.
Вообще Абдулов в любой декорации был счастлив. И Сашиной всеядности не понимал Олег с его конформистскими замашками, такой „оберштурмбаннфюрер“. Это как Вячеслава Тихонова привезли ночью в больницу, спросили имя, фамилию, год рождения — и воинское звание. И Вячеслав Васильевич, Штирлиц, каким-то образом найдя в себе силы, пошутил: „Оберштурмбаннфюрер“. Вот Олег и был „оберштурмбаннфюрер“.
Все у него было не так как у Саши. Говорил мне, чтобы я следил за своим здоровьем, ел рукколу, выпивал перед сном немножко виски. „Ты ляг спать в одиннадцать, проснешься — себя не узнаешь“. Дорогу к даче выбирал, чтобы не трясло. Абдулову было совершенно фиолетово — трясет, не трясет… У него были другие жизненные приоритеты.
Какие? Раздолбайские. Рос бы в другой атмосфере, без сомнения, стал бы хиппи. Хотя все время делал вид — и в этом заключалось влияние Олега, производившего впечатление уверенного в себе человека — что он тот еще жох, кого хочешь перепилит, переедет. А по сути был хиппи, и все привязанности, все радости у него были хипповые. Когда Олег посмотрел мою „Ассу“, он с трудом мог понять, на кой хрен мне сдался Боря Гребенщиков и вся рок-компания, которая у меня там поет. И не делал вида, что он их восторженный поклонник. „Да, ага, ага“ — и все. А Саша ушел бы в любую степь вслед за Бориной дудочкой.
О нем наши друзья говорили в таком роде, что „он после трех часов материализуется“. Саша был неуловимый, „внематериальная субстанция“. И необыкновенно жизнеспособный, причем ему ничего для этого не требовалось. А Янковскому для жизнеспособности нужна была семья, нужны были завтраки, обеды и ужины. Нужна была даже трубка, которую он покуривал: вроде она придает человеку солидность, тогда пусть будет. Трубка как этюд на конформизм.
Не помню даже, чтобы Олег с кем-то спорил или негодовал. Ну, когда ему возле „Ленкома“ в толпе поклонников, сквозь которую он продирался на репетицию, оторвали пуговицу, мог возмутиться, и то после того, как из этой толпы выбрался».
