А Наташе становилось все хуже и хуже. Бледная, с блуждающими глазами, она совсем уже не вставала. Доктора нашли у нее сильное нервное потрясение, ее немедленно нужно было вывезти на юг, к морю, чтобы ничто ей не напоминало прошлое. На прошение с просьбой разрешить выехать Горелову с дочерью на юг, к морю, полицмейстер ответил категорическим отказом.
Нарым тоже переехал в домик Колокольцева. Дом, где он жил раньше, принадлежал Богатыреву, и Богатырев его оттуда выселил. Мы ждали суда. Дни тянулись томительно и скучно.
Шли осенние дожди. И вот в одну из таких дождливых ночей Наташа встала, зажгла свечу и села на свою кровать, долго думая о чем-то. Потом пошла на кухню, где спала баба Анна, нежно обняла ее и поцеловала. На сонный голос старухи:
— Что случилось? — Наташа ее успокоила и сказала ей, улыбаясь:
— Спите, спите, баба Анна, все хорошо.
Старуха, ничего не подозревая, заснула.
Потом Наташа пошла к отцу, разбудила его и позвала к себе в свой уголок. Бледный и встревоженный, отец вбежал к ней. Девушка обняла его, посадила рядом с собой на кровати, долго смотрела ему в глаза, прижималась к нему, по-детски плакала и говорила:
— Папа, мой дорогой, мой самый светлый и чистый человек, спасибо тебе за эту чистоту. — Горелов не выдержал, обнял Наташу и заплакал, не стыдясь своих слез. Они сидели, крепко прижавшись друг к другу, печальные и безмолвные.
Потом Наташа встала и голосом человека, который знает, что ему делать дальше, сказала:
— Ну, папа, иди. Папочка, я давно так тебя не называла, помнишь, как я спала у тебя на гримировальном столике; папочка, как мне хорошо было тогда, а теперь… после того… — она не договорила: слишком тяжело ей было вспоминать ужас той ночи в лесу, — а теперь будто я прожила долгую, большую жизнь, и пришел конец этой жизни, — еле слышно прошептала Наташа.
— Что ты, доченька моя, это только начало твоей жизни.
— Иди, папа, ты устал, я тебя измучила, — сказала Наташа, — иди, мой родной, мой хороший, — обняв крепко отца, решительно и довольно громко сказала Наташа.
Когда ушел отец, Наташа села за столик и написала небольшое письмо:
«Папа, прости, я иначе поступить не могла. Ты учил меня никогда не лгать, а остаться жить такой… надо было бы лгать. Прощай, мой самый любимый человек во всей моей жизни. Поцелуй за меня бабу Анну, Нарыма и Павлика. Целую тебя, мой бедный папа. Наташа».
Затем она написала письмо матери Виктора; медленно-медленно достала небольшой флакончик и приняла яд.
Наташа упала на пол; падая, она задела стол и опрокинула его. На шум вбежал отец. Он увидел лежавшую на полу Наташу, увидел письма и все понял. Он закричал, на его крик прибежали мы все. Нарым, подхватил Наташу на руки и умчался в ближайшую больницу. За ним бросилась баба Анна. Я остался с Гореловым, нельзя было его одного оставлять. Он ходил по домику, шатаясь, попытался открыть окно, но не смог, пошел к двери, еле держась за стены, сильно покачнулся, хватаясь за грудь: ему не хватало воздуха, нечем было дышать. Я бросился к двери, распахнул ее… Горелов встал около двери и рухнул на порог.
Смерть Горелова поразила всех в городе. В гробу он лежал спокойный, величавый. Его лицо было необыкновенно красивым, седые вьющиеся волосы обрамляли лицо, он лежал, как живой, казалось, он вот-вот проснется, встанет и произнесет обличительный монолог своего любимого героя и все услышат прекрасный голос: «Трепещите, лорды и пэры, народ отомстит вам за поруганную честь и свободу, за горе народа, за народные страдания».
…Гроб несла молодежь на руках до самого кладбища. За гробом шли тысячи людей, была масса цветов и венков. На одном из них, обвитом красной лентой, была надпись: «Артисту Горелову, павшему от руки палача Богатырева»; на другом была надпись: «Николай Павлович, вас любил народ за ваше искусство правды, которое вы ему несли. Спасибо вам от народа», и венок: «Нашему другу и брату от рабочих». С большим трудом удалось полицейским вырвать эти венки из рук людей, провожающих в последний путь своего любимого актера. После конфискованных венков появились сейчас же другие и на всех были гневные надписи. Полицмейстер не знал, что предпринять, и тихо шествовал со своими городовыми за народом, пришедшим хоронить своего друга — актера Горелова.
У могилы Горелова произошло следующее. Нарым на собственных плечах принес мраморную плиту с надписью: «Заря взойдет, и солнце засияет!» Опустили гроб, и Нарым, поднявшись во весь свой богатырский рост, поднял руку, призывая к вниманию:
— Коля, — сказал он, и лицо его залилось слезами, губы его дрожали, он долго ничего не мог сказать и только тихо шептал что-то, затем оглядел всю толпу, окружавшую могилу, и крикнул во весь свой мощный голос: — Будьте вы прокляты, двуногие звери, убившие такого человека!
