Все мы, связанные актеры и пришедшие на помощь рабочие, были соединены в одну группу и окружены городовыми. Гордо и величественно, выпятив куриную, тщедушную грудь, носился и отдавал команду пристав Пшеницкий. Потом он подошел к нам и проговорил:
— Ну что, господа актерики, отвоевались!
На него поднял свои прекрасные глаза, полные гнева и ненависти, связанный Богданов и сказал:
— Какое ты ничтожество и дрянь, — и плюнул приставу в лицо. Тот со страшным истошным криком: «А!» — ударил Богданова, за что мгновенно получил сильный удар ногой от Нарыма, и гулко, со всего размаха, грохнулся на землю.
— Эх, молодец, хорошо, а?! — крякнул от удовольствия один из рабочих.
В этот момент, когда внимание было отвлечено от нас, я и несколько рабочих бросились к забору и, перепрыгнув через него, убежали за угол. За нами бросились городовые, но мы спрятались за дом, переждали, когда они пробегут, и переулком скрылись. Затем спрятались в доме одного рабочего.
Арестованных, связанных, окруженных стражей, повели через весь город в полицию и всех посадили в холодную каталажку. А в это время во дворе и садике свирепствовал Штекер. Плотники, столяры, торопясь, строили и воздвигали высокий забор, тесно ставя его к самому дому, причем делали это так: к окнам ставились доски часто, чтобы в доме было темно, а остальные доски прибивали с таким расчетом, чтобы живущим в доме было видно, что делается в саду и во дворе, а там пильщики начали рубить и пилить старые деревья, разбили фонтан, уничтожили и вскопали кусты роз, астр и сирени. Все живое, все, что так недавно доставляло столько радости живущим в домике, лежало уничтоженным, разгромленным.
Наташа, едва пришедшая в себя, лежала в своей комнате. Возле нее сидел Горелов, баба Анна и Охотова. А ночью к Горелову явился жандармский ротмистр с пятью жандармами и приступил к обыску. Обыскали и расшвыряли всю библиотеку, все шкафы, комод, лезли во все вещи, вскрывали полы, ковыряли стенки, перевернули вверх дном весь домик и нашли письмо от Василия Васильевича. Оставили у дверей жандарма дежурить и ушли.
Пока шел обыск в доме Гореловых, в садике и во дворе шла работа плотников, за ночь был построен скотный двор и срочно были привезены свиньи, телята, коровы; все эти животные ревели, хрюкали, мычали. Так издеваться и такое придумать могли только Богатырев и Штекер.
Актеров и шесть человек рабочих привели и бросили в каталажку. Это был отвратительный, заплеванный погреб, с выходящими на пустырь полуслепыми длинными окошечками с железными решетками. Окна лежали на земле. Сооружение это было очень ветхое и старое. Когда заключенные ходили, стены и крыша так дрожали, что, казалось, вот-вот провалятся и придавят сидящих здесь людей. Кругом гуляли и пищали крысы.
Нечеловечески уставшие, избитые и взволнованные, заключенные повалились на нары и заснули мертвым сном. Среди ночи первым проснулся Богданов. Придя в себя, он начал обдумывать происшедшее и понял: от врагов пощады не жди. Надо что-то немедленно предпринять. Он осмотрел жилище, насколько позволил тусклый тюремный фонарь. Богданов разбудил Нарыма и поделился с ним своими опасениями относительно того, что их ждет. Разбудили суфлера, Колокольцева и рабочих. (Волынского почему-то посадили отдельно). Богданов, подумав, сказал:
— Нам надо бежать отсюда, а затем из города, иначе они нас упекут черт знает куда.
Нарым осмотрел подвал, подошел к окну, качнул решетку и раму, которая тотчас зашаталась в могучих руках. Он рассмеялся и шутливо ответил:
— Приказывай, атаман, и ни одной решетки не будет.
Начали обсуждать и решать, что делать дальше, и Нарым сказал:
— Ваня, тебе надо бежать и, пока темно, скрыться из города, иначе будет плохо. Мне они ничего не сделают: я — князь все-таки и дворянин, вышлют из города, да и все. Фирсову тоже надо с тобой уходить, они вам не простят: ни тебе нюхательного табаку, ни, особенно, тебе, Ваня, плевка в лицо пристава, и этим ребятам тоже надо уходить.
— Да и вам надо будет бежать, — сказал Богданов рабочим. — Вам полиция подавно не простит, что вы нам в беде помогли.
— Да, вам надо немедленно бежать, — сказал Юсуф. С этими словами он подошел к окошку, несколько минут тихо тряс и гнул прутья решетки. Не прошло и десяти минут, как решетка была в его руках и больше ничто не мешало побегу. Решетку он тихо положил на нары и продолжал:
— Ну, товарищи рабочие, и ты, Ваня, Фирсов, давайте прощаться и уходить. На, Ваня, тебе мой пиджак, твой уж очень пострадал в бою, — сказал он, подавая пиджак Богданову, в котором тот утонул.
— А вы как? — спросил Богданов Нарыма.
— А мы с Колокольцевым здесь завалимся спать и поспим до утра превосходно, а тебя, Ваня, они уморят, сгноят в тюрьме. Ну, торопитесь.
Друзья попрощались с рабочими и поблагодарили их за помощь.
— Эх, обидно, не удалось нам создать товарищество, — сказал Богданов и, немного помолчав, продолжал: — Еще создадим, и какое еще товарищество у нас будет, аж чертям тошно станет. Мы дадим вам знать, где мы будем.
