После второго приступа городовые остановились и ждали дальнейших распоряжений. Появился высокий худой пристав, приходивший первый раз утром на переговоры. Он подошел, осмотрел близорукими глазами всю толпу, взвесил обстановку и громко крикнул:
— Господа, кто тут у вас главный?
— Что вам угодно, господин пристав? — сухо спросил Богданов, став во весь рост на одной из вышек.
— Как ваша фамилия? — спросил пристав.
— В такой обстановке это вовсе не так необходимо! — зло крикнул Богданов. — Говорите, что вам угодно?
— Мне угодно, чтобы вы прекратили это безобразие, открыли ворота и дали бы вот этим рабочим работать и выполнять то, что им приказано.
— Безобразие творите вы вместе с вашим самодуром Богатыревым, врываетесь среди белого дня в мирный дом и устраиваете разгром.
— Да что с ним разговаривать, да разве полиция поймет. Бей его, фараона, — крикнул кто-то из толпы. — Бей, бей его, бей полицейских, — подхватило уже много голосов, и тяжелый кусок глины полетел в пристава и попал ему прямо в кокарду. Это обозлило полицейского, от удара он вздрогнул. Толпа громко смеялась.
— За мной! — зло закричал пристав и ринулся с городовыми на ворота и калитку; на их головы и плечи посыпались уже более тяжелые предметы. А самое главное — толпа тоже начала бросать в них камни и песок. Кругом поднялся свист и гиканье. Наступающие панически отступили — мокрые, в крови, без фуражек, с засыпанными табаком глазами. В толпе поднялся дикий хохот, свист, улюлюканье и возгласы:
— Получили! Понадавали вам артисты, так вам и надо! Молодцы, артисты! — Толпа все прибывала и прибывала к дому Горелова и, совершенно неожиданно для нас, к нам присоединилось несколько молодых и сильных рабочих. Один из них сказал:
— Мы к вам, артисты, на помощь. — И эта помощь очень окрылила осажденных. Я сразу же узнал в молодом парне того самого рабочего, который вырвал свисток у городового в день бенефиса, и я крепко пожал ему руку…
Полицмейстер был взбешен. Он топал ногами на приставов, на помощника и орал на них:
— Десять полицейских не могут проникнуть в дом и арестовать кучку бунтовщиков-голоштанников; я завтра же вышлю их из города. Пристава Пшеницкого ко мне!
Мгновенно явился к полицмейстеру маленький, тщедушный, облезлый пристав Пшеницкий.
— Пшеницкий, чтобы через час был ликвидирован этот скандал и виновные сидели в холодной. Поняли?
— Так точно?
— Что вам для этого надо?
— Двенадцать городовых и все.
— Берите и действуйте.
— Слушаюсь! — пристав ловко повернулся на каблуках, как будто он сделал «па» мазурки, и вышел. Потом отобрал двенадцать городовых, о чем-то недолго шептался с ними, что-то им чертил на бумаге и вместе с ними вышел из полицейского участка. Десять городовых куда-то ушли, а он вскоре с двумя городовыми смело прошел через толпу, заполнявшую площадь и подход к дому Горелова. Пшеницкий обратился к осажденным крайне вежливым, даже изысканным тоном:
— Господа, я прошу кого-нибудь из ваших… ну, начальника…
— Что вам угодно, господин пристав? — выступая вперед, сказал Богданов.
— Позвольте передать вам от имени господина полицмейстера наше извинение по поводу этого печального инцидента и заверить вас, что все эти работы, задуманные господином Богатыревым, мы нашей властью прекращаем. Прошу вас не волноваться и не беспокоиться, все в вашем садике и во дворе остается по-старому, никаких репрессивных мер по отношению к вам полицией предпринято не будет, в чем заверяю вас своим словом. Попросите народ разойтись, — обратился он к своим двум городовым. Народ постепенно стал расходиться. Богданов обратился к приставу:
— Чем вы гарантируете нам неприкосновенность личности и прекращение принятых против нас репрессий? — Пристав ответил:
— Если вам мало моего слова, пожалуйста, я вам сию минуту передам на руки подписанный мной приказ, — и тут же на спине у городового на полицейском бланке написал приказ и передал его Богданову.
В это время как из-под земли выросли городовые. Первым, это увидел Нарым. Он буквально стал крошить кулаками городовых — вот тут-то понадобилась его сила. Волынский орудовал своей рапирой, с которой он не расставался все время. Рабочие не отставали от них и лупили городовых во всю силу; я бросал в них песком и камнями; суфлер действовал своим уже проверенным способом: засыпал врагу глаза нюхательным табаком; баба Анна поливала врага водой из ручного садового насоса; Колокольцев в исступлении, и откуда у него только сила взялась, схватив стул, наносил удар за ударом и довольно успешно; Богданов короткой дубовой скалкой, которой катают белье, буквально ошеломлял городовых своими молниеносными ударами.
В драке на Наташу налетел какой-то верзила городовой и наотмашь ударил ее, она, как сноп, свалилась без чувств. Горелов подхватил дочь и унес ее в дом, а городовой, тот что ударил Наташу, получил такой удар по голове от Нарыма, что сразу рухнул на землю. Но как бы храбро мы ни дрались, мы все-таки были побеждены и через некоторое время сидели во дворе со связанными руками, окруженные городовыми. Двор представлял собой настоящее поле брани.
