В 20-е годы в горах, близ Сочи, и особенно в глубине гор еще было неспокойно. Кое-где еще скрывались в горах белобандиты, и вот наш горком партии решил послать в горы, кроме агитаторов, театральную агитационную бригаду с агитационным репертуаром. Мне же, как главному режиссеру театра, надлежало подготовить репертуар и выехать вместе с бригадой. Мы горячо взялись за эту работу. Приготовили концерт, где были и музыкальные номера прекрасного баяниста Ефимова и небольшой спектакль «Юный коммунар» по Виктору Гюго. Выехали на подводах, без кучеров, сами правили лошадьми. Нашим политкомиссаром был назначен старый большевик, фронтовик Николай Николаевич Кондратьев, а нашим проводником и зав. хозяйством матрос тов. Архип, он знал местность и горы, как свои пять пальцев, и ночью видел, как кошка. Типичный братишка из пьесы «Шторм», можно подумать, что Биль-Белоцерковский с него писал этот тип. У него была деревянная нога, ходил он на одном костыле, одет был в тельняшку и бескозырку, человек доброты необычайной, он всегда громко смеялся и все заботился о других, о себе никогда не думал. Его багаж был крайне невелик: винтовка, с которой он никогда не расставался (он унес ее с корабля, с которого ушел защищать революцию), одна смена белья, зубная щетка, томик Некрасова — стихи, любимые с самого детства, читал их неплохо, и карточки матери и девушки, которые он почти никому не показывал.
Театр и людей театра он как-то особенно любил. Но больше всего любил петь старинные песни, удивительно грустные-грустные. Голос у него был небольшой, но очень приятный. И вот где-нибудь в горах, на ночном привале, когда кругом так тихо, что только слышно жужжание светлячков, братишка Архип так душевно, так ласково поет. Он как-то ловко, на лету ловит светлячков и кладет их на себя и в течение некоторого времени весь делается светящимся. Мы во власти его чудесной песни. А он словно сказочный, светящийся богатырь. Зрелище это было непередаваемо прекрасно. Я несколько раз просил его спеть перед народом.
Но этот воин, побывавший в горниле кровопролитных войн — империалистической и гражданской, — краснел, смущался и бормотал: «Ну, что ты, Павел, какой я певец, это я только ночью так могу петь в горах, когда никто мое лицо не видит, да и я никого не вижу». И он уверял меня, что если он запоет при народе, у него язык к гортани прилипнет, и петь в концерте никак не соглашался.
Наш творческий рейс в горы был весьма труден, да и опасен. Кулачье в аулах и селениях действовало еще весьма активно и всячески старалось подчинить население своему влиянию. Нужно было провести большую пропагандистскую работу среди горного населения не только нашими концертами и спектаклем, но и большевистским словом. Эта большая и трудная работа легла на плечи нашего политкомиссара. Надо было найти особый подход к горному, разнонациональному народу. Нужно было подобрать особый ключ, и я поражался тому, как чутко и умно делал это наш комиссар Николай Николаевич Кондратьев.
Николай Николаевич Кондратьев был человек крепкого телосложения с рано поседевшей головой, ему было не более 40—45 лет, в прошлом — рабочий-металлист. Его университетами были царские тюрьмы, каторга и побеги. Его неоднократно заковывали в кандалы, следы этих царских браслетов остались на руках и левой ноге. Он прошел всю гражданскую и не однажды бывал ранен. Отзывчивой души человек, жестокий и беспощадный к врагу.
Это был глубоко культурный человек, прекрасно знавший литературу и политику. Когда мы приезжали в аул или селение, комиссар собирал партийный актив и народ. Его слово к народу было простое, но сколько было в нем силы, убежденности и веры в правду! И люди верили ему, тянулись к нему.
Концерты или спектакли мы давали на открытом воздухе. Чаще всего у нас был неискушенный зритель, он впервые видел спектакль или концерт, многие не понимали по-русски. Тут же среди зрителей находились добровольцы-переводчики. Смотрели наше представление с большим вниманием и интересом.
В пути у нас часто были перебои с продуктами, тогда приходилось затягивать поясок потуже. Но тут наш братишка Архип, наш «продуктовый король», как он сам себя называл, брал свою корзиночку-кормилицу, обходил избы и домики, и народ давал ему кто яйца, кто лепешек, сушеных груш или баранины и рыбы, все это братишка приносил и честно, по-братски делил между нами всеми; единственным, кого он обделял, был он сам, на этом мы его часто ловили…
Невзирая на трудности, работали мы дружно. Жили все вместе, разъединяться и жить по разным избам было опасно, враг везде мог нанести удар из-за угла.
