Доброту свою в отношении к нам он проявлял на каждом шагу.
Сыновья его были рослые, сильные, с глазами цвета моря. Собранные, спокойные, они были почтительны к отцу. На судне царили чистота и порядок. Это особенно проявилось при погрузке, которая была крайне трудной, так как море становилось все беспокойней и грозней…
Мы все устроились в двух небольших каютах. Суденышко наше уже здорово бросало. От нас не отходил младший сын капитана Ваня — очень красивый, восторженный юноша. Он нам за короткий срок успел признаться, что мечтает стать артистом и что он давно бы убежал из дому в какой-нибудь театр, но очень любит родителей и его уход из дому принесет много страданий маме, а папа все равно его найдет хоть из-под земли, но невзирая ни на что, он все равно будет учиться и уйдет на сцену. Тут раздались тревожные капитанские свистки, и Ваня выбежал из нашей каюты на палубу. Суденышко наше скрипело, стонало, жалобно взывая о помощи. Море было беспощадно, становилось все страшней и грозней, наши дартисты мучительно страдали от морской болезни. Положение становилось крайне тяжелым.
Вскоре на судне уже все лежали, измученные жестокой морской качкой.
Меня позвал к себе капитан. Я вошел, вернее вполз, так была сильна качка, к капитану на рубку, где был он и старый матрос. Эти два морских волка за свой век, конечно, видывали разные виды и не раз их в жизни бурей бросало и ветром гоняло. Увидя меня, капитан мне как-то особенно ласково сказал: «Ну вот что, товарищ Дарт». Я объяснил ему, что ДАРТ это название театра — Дом актера, а моя фамилия Гарянов, что я руковожу этим театром, он громко рассмеялся и ответил: «Ну, извините меня, старика, товарищ Гарянов, я в этих делах не особенно разбираюсь, хотя театр люблю и старуха моя любит, а о сыновьях и говорить не буду, особенно самый младший, спит и во сне видит театр. Не моряк он, морскую болезнь очень тяжело переносит, ну прямо умирает, да и все». Тут нас крепко качнуло и бросило.
…Я очутился где-то под скамейкой. Один только капитан, уцепившись за свое сидение, не упал. А разговор наш с капитаном был короткий. Он достал из какой-то посудины «Джи-джи». Это очень крепкая виноградная водка, налил ее в какую-то кружку очень большой вместимости, подал мне кружку со словами: «Пейте, пейте, молодой человек. Эту минуту вы, вероятно, запомните на всю жизнь». Я, не долго думая, выпил залпом это зелье, и капитан дал мне закусить черным хлебом, густо-густо посоленным. Налил до краев, и подал старому матросу и последним сам медленно выпил из этой посудины. Ни старый матрос, ни капитан ничем это анафемское зелье не закусили. А потом капитан сказал мне очень серьезно, и его хриплый голос стал как-то особенно мягок: «Так вот, товарищ артист, нас может только чудо спасти, вы сами видите, как нас бросает, а наша старая калоша «Мцыри» только молодое имя носит, а сама старушка божья, это ее последние часы. Так вот мы сейчас с Митрофаном Митрофановичем, — указал он на старого матроса, — начнем выкидывать груз с корабля, а потом, наверное, и ваш багаж будем с корабля выбрасывать».
Мое сердце похолодело, и я ему ответил: «Капитан, что мы будем значить без наших костюмов, тогда и нам уже всем придется выбрасываться в море», — и я заплакал…
Он на меня грустно посмотрел и ответил: «Море, дорогой молодой человек, не спрашивает, оно выбрасывает и принимает к себе на дно все и всех беспощадно. Море. У! Проклятое». Он погрозил морю своим большим заскорузлым кулаком, а старый матрос проворчал: «Не гневи море, капитан, ведь ты и дня не проживешь без моря, соленая твоя душа». Я и капитан невольно рассмеялись. Но тут нас так бросило и ударило, что я потерял сознание, а когда очнулся, надо мной стоял капитан со стаканом воды и моя жена, оба счастливые, улыбающиеся.
Капитан меня приводил в чувства и радостно кричал: «Счастлив ваш бог, товарищ Гарянов. Уже виден берег, вот-вот будем на суше… Все ваши костюмы на месте, все в целости, ничего не выбросили, а на земле мы с вами еще хватим по хорошей чарке водки».
А случилось вот что… Когда нас сильно ударило и я потерял сознание, блеснул спасительным светом «Туапсинский маяк», куда наш капитан и направил наше суденышко «Мцыри».
После смертельной опасности, грозившей нам ночью по дороге в Туапсе, Черное море успокоилось, и мы, высадившись с корабля на берег Туапсе, расположились табором, разожгли костры и наши примусы. Пьем, едим и слушаем рассказ капитана, что с нами было ночью на корабле и главное, что бы с нами могло бы случиться, если бы мы вовремя не увидели спасательный маяк Туапсе, и даже рассказал моим товарищам, что в трудную минуту я заплакал, что мне крайне неприятно и неловко было слышать… Но из песни слов не выкинешь.
