Аку-аку полностью

Через полчаса, миновав Пупа Пау с древней каменоломней, мы по знаку Атана остановились и вышли из джипа. После долгой тряски на ухабах приятно было размять ноги. Далеко-далеко затаилась во мраке притихшая деревня. Дождь прекратился, тучи отступали под натиском звезд. «Деревенский шкипер» посмотрел вверх и прошептал, что это хорошая примета. Такая реплика в устах пасхальца в разгар засухи показалась нам с Эдом очень странной. Обычно в это время года здешние жители, где бы они ни находились и чем бы ни были заняты, рады каждому дождю. Младший Атан горячо подхватил, что все будет хорошо, он уверен, ведь его тетка Таху-таху наделена большой силой мана, а она не только все подготовила и рассказала ему, что и как делать, но самолично испекла положенное угощение в земляной печи у пещеры.

Первым делом нам надо было перелезть через высокую каменную ограду. Заботясь о фотографе, Атан забрал у него все снаряжение и не спускал с него глаз. Я отчаянно боялся, как бы кто-нибудь не упал — это непременно будет сочтено дурной приметой! За оградой начиналась едва заметная узкая тропка. Меня попросили идти первым и светить фонариком. Вдруг фонарик потух, и мне пришлось остановиться. Братья перетрусили и испуганно спросили, в чем дело. Ничего особенного, сказал я и принялся трясти фонарик. В конце концов появился слабый накал, и я зашагал дальше, но братья продолжали нервничать, пока фотограф не сунул мне потихоньку свой исправный фонарик взамен моего.

Высокая кукуруза чередовалась с каменистыми прогалинами. Место это, как мне потом сказал Атан, называется Матамеа — пасхальское имя планеты Марс. Я попытался хоть как-то сориентироваться, но в кромешном мраке за кругом света у самых ног ничего не видел, приметил только силуэты трех круглых вершин на фоне звездного неба. Одна возвышалась впереди, две другие — справа от нас.

Шесть человек молча шагали в ночи — странное шествие, причудливое смешение прошлого и настоящего… Я возглавлял колонну, неся в ультрасовременной сумке тетрадь с древними письменами, а в почтовом мешке с печатью Королевского норвежского департамента иностранных дел — осклабившийся каменный череп. За мной, с фотоаппаратурой и пустыми коробками, гуськом шагали остальные.

На поляне с высокой жухлой травой Атан шепотом попросил меня остановиться и выключить фонарик. Эстеван отошел влево шагов на пятьдесят и, стоя спиной к нам, медленно заговорил на полинезийской языке. Хотя он явно сдерживал голос, речь его как-то особенно звонко разносилась в ночи, в ней была размеренная певучесть. Да и к чему повышать голос, если в траве перед ним не было ни души, только его спина черным силуэтом выступала на фоне звездного неба на западе. С округлившимися глазами Атан прошептал, что брат обращается к местным аку-аку, чтобы заручиться их благоволением. Возвратившись к нам, «деревенский шкипер» строго-настрого велел всем говорить только шепотом, когда мы сойдем с тропы. И ни в коем случае нельзя улыбаться, лицо все время должно быть серьезным.

Снова меня попросили идти первым примерно туда, где произносил свой монолог Эстеван. Мы шли по редкой высокой траве, пока «деревенский шкипер» не остановился. Присев на корточки, он стал раскапывать руками песок. Я увидел блестящий зеленый банановый лист и понял, что Таху-таху именно здесь побывала рано утром, чтобы сделать так называемую уму — полинезийскую земляную печь. Под зеленым листом лежал другой, потемнее и посочнее, за ним еще и еще, и вот показалось белое мясо курицы, запеченной вместе с тремя бататами, а наших ноздрей коснулся чудесный запах, от которого у меня сразу появились слюнки во рту. Вся ночь обрела какой-то особый аромат…

Пока раскрывалась печь, Атан сидел как на иголках, а убедившись, что курица и гарнир удались, облегченно вздохнул. Земляная печь Таху-таху сработала на славу — это добрая примета!

Сидя на корточках вокруг уму, мы благоговейно вдыхали восхитительный запах. Шепотом мне предложили отломить у курицы жирную гузку и съесть ее, говоря при этом вслух на рапануйском языке:

— Хекаи ите уму паре хаонга такапу Ханау эепе каи норуэго.

Как я потом убедился, пасхальцы сами не знают перевода некоторых старинных слов этой формулы. А общий смысл ее: съедим приготовленное в норвежской земляной печи длинноухих и обретем силу мана, чтобы войти в пещеру.

Братья все еще продолжали нервничать, и я из кожи вон лез, стараясь, во-первых, верно прочесть не совсем вразумительную скороговорку, во-вторых, не посрамить своих учителей по зоологии и разобраться в анатомии скорченной и общипанной курицы. Наконец мне удалось нащупать ту самую часть, где находится гузка. Кстати, потом я обратил внимание, что почему-то голова и лапы курицы не были отрезаны. Сломанные в суставах ноги были прижаты к тушке снизу, а шея с головой положены набок. Только клюв был отсечен у основания; я вспомнил рассказ бургомистра о том, что, поколдовав над куриным клювом, можно погубить своего врага…