Когда мальчика доставили к нему, евнух едва взглянул на Инди, а затем велел собираться в дорогу. Помимо солдат, в караване было пятеро слуг: они выполняли прихоти солдат, шимранов и евнуха. Всё это были именно слуги, не рабы - таким образом, не было во всём караване существа ничтожнее и зависимее, чем Инди Альен. И ему дали почувствовать это в первый же час. Ещё в Ильбиане его отвели в тёмную, маленькую комнатку с наглухо закрытыми окнами, и там, пока трое слуг держали его, прижимая к полу, тот самый шимран с безумно злым голосом раскалил кончик кинжала на очаге и вывел им под ухом Инди метку: семиконечную звезду в треугольнике. Рот у Инди был заткнут, и всё равно он кричал так, что едва не оглох от собственного крика, и потерял сознание прежде, чем раскалённый клинок закончил чертить на его коже последнюю кровавую линию. Он никогда в жизни не испытывал такой боли. Он даже не знал, что она возможна.
Очнувшись, он вновь почувствовал её, хотя уже и не такую жестокую. Рану не перевязали, лишь промыли и смазали заживляющей мазью, чтобы избежать нагноения. Сейчас, неделю спустя, рана затянулась и постоянно ныла под тонким слоем молодой плоти, и Инди то и дело порывался потрогать её, несмотря на боль, ощутить под пальцами неровные шрамы, которыми, какие бы шутки не вздумала ещё играть с ним злая судьба, останутся с ним навсегда. Он был отчасти рад, что не может видеть клеймо - только чувствовать на себе. В первый день, когда он лежал на полу, всхлипывая, Гийнар-бей подошёл к нему и сказал, что он не ценит чужой доброты. Обычно рабское клеймо ставят на лицо - на щеку или на лоб. Реже на плечо, бедро или в область паха - именно так, добавил он, поступают с наложниками. "Но ты слишком дорого достался нашему владыке, - добавил Гийнар, слегка кривясь, будто вид скорчившегося от боли мальчика вызывал в нём отвращение. - Ни к чему ещё и портить тебя". Действительно - под сильно отросшими волосами Инди клеймо было почти незаметно. Но стоит только ему сбежать и быть пойманным - в любой части Фарии его опознают по этому клейму, стоит только откинуть волосы с его шеи.
Впрочем, какая разница, видят другие это клеймо или нет? Инди чувствовал его. Ещё никогда ощущение собственного бессилия и беззащитности не было в нём таким острым.
Так что теперь его везли к тому, кто, ни разу в жизни не видя его, уже безраздельно им владел. Его увозили из Ильбиана - прочь от моря, прочь от берега и последней надежды на избавление. Дорога вела в глубь страны, через огромную, мёртвую пустыню, через земли, где не жило ничто, кроме ветра, где даже раскалённое фарийское солнце подёргивалось мутной дымкой и будто отступало, не желая касаться этого дикого края. Караван медленно двигался через пески, лошади вязли копытами в сероватой массе, люди опускали головы и прятали лица, спасая их от обжигающего, кусачего ветра. Инди ехал на муле, сидя в седле боком и свесив обе ноги на одну сторону - иначе он не мог, потому что его щиколотки были схвачены кандалами. Цепь была достаточно длинной, чтобы он мог передвигаться маленькими шажками и на привалах ходить от палатки к костру без посторонней помощи. Однако нечего было и думать о том, чтобы бежать - да и куда бежать посреди мёртвой, неподвижной пустыни? Он не прожил бы и дня.
Едва ли не сильнее, чем цепи, ему досаждала одежда. Поверх обычной туники и штанов на него надели что-то вроде длинного халата из толстой шерсти, полы которого несколько раз обматывались вокруг тела и, запахиваясь на поясе, крепились возле плеча. Голову ему повязали платком, прятавшим волосы и лицо, а поверх всего этого накинули ещё и бурнус, причём во время переходов заставляли надевать капюшон. Остальные участники каравана были одеты точно так же, - а на воинах были ещё и тяжёлые доспехи - и Инди, задыхаясь под тяжестью этих одежд, недоумевал, как они все могут это терпеть. Один из слуг, кажется, чуточку более человечный, чем остальные, пояснил ему, что, как ни странно, вся эта куча одежды спасает тело от беспощадного пустынного жара. Инди не понимал, как можно спастись от жары, греясь, но не осмелился расспрашивать. На любую попытку задать вопрос он получал в лучшем случае грубый окрик, в худшем - холодное молчание, словно он был невидимкой или бессловесной тварью. Правда, его ни разу никто не ударил. Его могли заклеймить, но ударить бы не посмели. Даже Гийнар не прикасался к нему, хотя всякий раз, глядя на него, Инди испытывал стойкий, удушающий страх - квинтэссенцию того страха, который охватил его, когда евнух пришёл за ним в первый раз. Этот человек убил Эльдина, повторял Инди про себя, глядя на тучное тело евнуха, покачивающееся в седле. Он убил Эльдина и отнял у меня последнюю надежду на нормальную жизнь. Что бы он ни сделал теперь, каким бы ни оказался, я всегда буду ненавидеть его.
