Алая Вуаль полностью

Пальцы Михаля возобновляют разминать мою шею, отвлекая меня. Они словно лед на моей перегретой коже.

— Дыши сквозь тошноту, Селия. Вдыхай через нос. Выдыхай через рот. — Затем… — Кто такой Фредерик?

— Шассер. — Я выплевываю это слово с ядом, а потом сжимаюсь, вспоминая, как Фредерик выплевывал ведьму. Я делаю глубокий вдох. Вдох через нос и выдох через рот, как сказал Михаль. Это не помогает. Не помогает, потому что я не такая, как Фредерик, и я не могу — не хочу — осуждать всех охотников вместе с ним. Жан-Люк добрый, хороший и храбрый, как и многие из тех, кто живет в Башне Шассеров. И все же…

Я сдерживаю очередной прилив желчи. Если мы не достигнем суши в ближайшее время, есть реальная возможность, что меня вырвет на Михаля.

Остается только молиться, чтобы это были его ботинки.

— Я так и предполагал. — Его рука перемещается с моего затылка на волосы. Какая-то часть моего сознания недоумевает по поводу этого жеста, недоумевает, почему Михаль пытается меня успокоить, но другая, большая часть отказывается жаловаться. — Кто для тебя Фредерик?

Хотя я не могу закрыть глаза в знак поражения — нет, пока мир вращается, — борьба рушится в моей груди без предупреждения, и мои плечи опускаются на него. Кто для меня Фредерик? Это правильный вопрос, который тут же порождает другой: Почему я должна позволять ему влиять на меня? Мой голос становится тоненьким от осознания правды.

— Он никто. Правда. Ему нравилось провоцировать меня в Башне Шассеров, но сейчас это уже не имеет значения. Я никогда не вернусь.

Рука Михаля замирает на моих волосах.

— А ты нет?

— Нет. — Слово падает свободно, без колебаний, как будто оно всегда было там, ожидая разрешения. Возможно, так оно и было. И теперь, спрятанная в гробу с полубезумным вампиром, я наконец даю его. — Никто никогда не говорит тебе, как трудно будет прокладывать тропу, как одиноко это будет. — Я прижимаюсь щекой к его обтянутой кожей груди и сосредотачиваюсь на дыхании. А слова продолжают приходить, более разрушительные, чем алкоголь в моем желудке. — Я просто хотела сделать что-то хорошее после Филиппы. Именно поэтому я сказала Риду сосредоточиться на Шассерах на ее похоронах; именно поэтому он бросил меня, чтобы вместо этого влюбиться в Лу. Именно поэтому я последовала за ними к маяку в январе и именно поэтому я сражалась против Морганы в Битве при Цезарине. — Вздохнув, я опускаю воротник его пальто в поисках чего-нибудь, что можно было бы сделать руками. Потому что я не могу смотреть на него. Потому что я не должна признаваться во всем этом, особенно ему, но я не могу остановиться. — Я сказала себе, что именно поэтому я и вступила в ряды Шассеров — хотела помочь восстановить королевство. Но на самом деле, думаю, я просто хотел восстановить свою жизнь.

После недолгого колебания он снова начинает гладить меня по волосам. Это должно быть странно. Со времен Филиппы никто не прикасался к моим волосам так — даже Жан-Люк, — но почему-то это не так.

— Я встретил Моргану ле Блан однажды много лет назад в ночном цирке. — Как и прежде, он, кажется, не хочет продолжать, но это наша игра. Вопрос на вопрос. Правда за правду. — Ей только что исполнилось восемнадцать, и ее мать, Камилла ле Блан, безвозмездно передала ей титул и полномочия Госпожи Ведьм. Она любила свою дочь. Моргана, конечно, понятия не имела, кто я такой, но даже тогда ее кровь пахла… не так. Я наблюдал, как она украла безделушку у пожилой торговки. Когда женщина встретилась с ней взглядом, она подожгла ее тележку.

Я тяжело сглатываю. Мне не хватает воображения, чтобы представить себе эту сцену.

Когда она забрала меня, то тоже заманила меня в ловушку огня — кольцом вокруг моей кровати в детской. Запах этого дыма до сих пор душит меня по ночам. Жар этого пламени терзает мою кожу. Прочистив горло, я хрипло шепчу:

— Она… она прокралась в мою комнату, пока я спала, и забрала меня, как забрала Филиппу, только я ей была не очень нужна. Ей нужны были Лу и Рид. — Слова застревают в горле, застревают там и не хотят двигаться, но мне нужно их произнести. Я хочу их сказать. Михаль не пытается заполнить тишину, он просто ждет, поглаживая руку ровно и спокойно. — Она использовала меня как приманку и заперла в гробу с моей мертвой сестрой. Я пролежала там в темноте вместе с ней более двух недель, прежде чем Лу нашла меня.

Слова ложатся между нами тяжелым и хрупким грузом.

Несколько секунд я не думаю, что Михаль собирается отвечать. Как можно ответить на что-то настолько ужасное, на что-то настолько полное и абсолютное зло? Жан-Люк, мои друзья, даже родители — никто не знает, что сказать. Никто не знает, как меня утешить. В большинстве дней я даже не знаю, как утешить себя, поэтому в большинстве дней я тоже ничего не говорю.

В наступившей тишине у меня закладывает глаза, и я действительно думаю, что сейчас мне станет плохо.