А гости пожимали плечами, вздыхали: «Куда ты торопишься, парень?.. И что ты знаешь о жизни? Был ты ребенком… и жизнь тебе казалась веселой игрой, а взрослые, когда угощали конфетой или просто гладили по голове, были — все сплошь — добрыми дядями. Вот только теперь жить начинаешь — и, охо-хо, сколько всего насмотришься!» И поднимали стаканы, и чокались, желая молодым здоровья и счастья, полям — урожая, людям — добра, небу над головой — хорошей погоды и попутного ветра — всем, кто в пути…
И только жена Никанора Бостана ответила на вопрос жениха без всяких уверток:
— Ты у его родичей расспроси, какой он был добрый… Ведь у него, бывало, и снега зимой не выпросишь! Всю свою родню отвадил от дома: «Я, дескать, ни в ком не нуждаюсь, и вам ко мне ходить незачем». Думаешь, зачем это он перебрался на выселки из центра села?!
— А и правда, зачем перебрался? — задал с кривой усмешкой жених наивный вопрос.
И тут теща вмешалась, ей не терпелось ответить на вопрос жениха, но, по обыкновению, она сперва покивала на мужа:
— Пусть мой вам расскажет!..
Тесть, уже давно слушавший жениха с нескрываемым любопытством и, пожалуй, даже с любовью (как-никак, но с настоящего дня он — отец невесты и тесть — приходился этому взрослому парню чем-то вроде родного отца, как самый старший и близкий мужчина в семье), сделал вид, что понятия не имеет об этой давней истории, развел руками.
Тещу наконец прорвало, хотя она еще продолжала кивать на мужа:
— Мой знает, почему тот перебрался, мой знает! Скажи им, муженек дорогой… Ведь у нас с тобой столько разговоров-то было!.. Я ведь первая попросила тебя: давай, муженек, продадим наш дом в центре села… давай его продадим и переберемся на выселки! Вот где раздолье и птице, и свинье, и овце… Ведь край села — это край, пастбище близко, и никому не мешаешь. И травы можно накосить, и колхозная ферма под боком, и у доярок можно комбикорма попросить… И колхозный ток у тебя под рукой, надо только со сторожами дружить… И что же мне ответил мой, вы только послушайте! «Есть резон!..» — говорит. Ну, думаю, уломала… А он всегда долго соглашается, да коротко отказывает!. «Да, говорит, женушка, решено!.. Малость пообождем, покуда все на край переедут, тогда и мы, глядишь, на выселках останемся». Вот и разговаривай с ним…
— Вы спросите, сколько у Кручану стало соток на участке, когда он перебрался на окраину! — чуть не крикнула жена Никанора.
— Да, но что досталось ему под конец? Три аршина на вершине холма!.. — прозорливо заметила бабушка жениха, которую не покидала мысль о предстоящих похоронах.
Бабушкино вмешательство обезоружило женщин, и разговор как-то сам собой перешел на другое: «И для чего, скажите на милость, понадобилось докторам сердце усопшего? Что им может сказать мертвое сердце?.. Теперь они его, конечно, разрежут на сорок кусков, на то они доктора, чтобы учиться на мертвых… Но как же похоронить человека без сердца?! И кто только позволяет такое?..»
А жених сидел в стороне и думал невеселую думу: «Трава… честное слово, трава, а не люди! Только б им местечко под солнцем занять… Рассуждают о мертвом Кручану, и он в их понимании такой же… как трава, как и они сами. Что же остается после тебя на земле? Разговоры за стаканом вина, дети и внуки… дела, о которых опять же судят со слов твоих недругов? На что же мне надеяться тогда в этой жизни? И что же я должен делать? Старики рассказывают, будто бы жил когда-то в соседнем местечке веселый торговец. Сам от жира лопался, жена его, бедняга, в дверь уже не пролезала, а он все потирал от удовольствия короткие ручки и приговаривал, отпуская пирожные: „Мои покупатели — клиенты — наивные люди! Им кажется, они сладкое едят, а на самом деле они печень свою пожирают, ха-ха…“»
И тут жених услыхал поговорку, полюбившуюся ему с детства: «Воевода хочет, а Хынку — нет», — и он прислушался к общему разговору. Женщины как раз рассуждали на тему о том, кому теперь заботиться о детях покойного?
