В таких делах, конечно, никто не превзойдет женщину! Она терпеливо, как клубок, распутает родственные связи. Действительно, и Костаке, и Захария, и Ефтения, и Кирикэ, и Ион с Алексеем — все они родные и двоюродные братья, дядья и племянники Георге Кручану, но здесь… Когда они добрались до их общего корня, до прапрадеда, который первым носил имя Кручану, то вдруг выяснилось, что поначалу его будто бы звали Хынку. И когда-то, в летописные времена, когда напали на нас бесчисленные полчища турок, а господарь знамена свои опустил перед ними, тот общий их предок — он тоже был крепким орешком — впервые в здешних местах выругался страшным ругательством «в перекрут креста его господа душу» (за точность, конечно, поручиться нельзя, ибо летописи об этом умалчивают, но старики так вспоминают…). Слова эти возымели столь сильное действие на окрестных жителей, что они тут же восстали против владык, укрылись в соседнем лесу, а своего предводителя Хынку переименовали в Кручану, памятуя о крестной муке Иисуса Христа, давшего миру новое откровение… Так или иначе, но до нынешних дней предание сохранило имя Хынку: «Воевода хочет, а Хынку — нет!»
— Так вот, значит, где собака зарыта?! — воскликнул изумленный жених.
Его впервые поразила мысль, что та народная мудрость, которую он усвоил из чужих уст, так переплетается с тем Кручану, который еще был жив третьего дня. И где пришло это открытие? У себя на свадебном сговоре! Нет, здесь следовало основательно разобраться. С одной стороны, простой смертный, колхозник Кручану. С другой — неизгладимые свидетельства славы былой. И все же что-то общее есть между ними! Кто из нас с малолетства не мечтает, о славе и подвигах? А живем мы чаще всего в наивной и мелкой суете повседневности, ненавидя или любя ближних своих: соседа, жену, любовницу, милиционера или какого-нибудь там Василе Кофэела… И помираем мы, как правило, тоже примиренные с прожитой нами жизнью и с мыслью примерно такою: «Какая там, к черту, слава? Живешь как трава, так же и увядаешь. Неужели это истина?»
Вот помирает Кручану, и что-то заставляет всех их — близко его знавших людей — поднатужиться мыслью (да-да, поднатужиться, а иначе не скажешь?), чтобы непременно уразуметь намерения и поступки покойного. Неужели Кручану морочил село своей дурью? Спать спокойно не давал. А теперь будто рядом с ними сидит, на самом почетном месте, да вроде бы еще и кукиш держит в кармане… А что в его жизни было такого особенного:-ну, разрушил дом в центре села и перебрался на выселки (стало быть, мужик был хозяйственный!); и вот, наконец, помер — и все?.. Может, они чего-то самого главного не понимают или недоговаривают?
И тут жених, самый молодой и самый любимый человек в доме и за этим столом, задал вопрос трудный и, пожалуй что, оскорбительный:
— А если был нехорош покойный Кручану, зачем вы его в правление выбрали?
Родичи не отвечали. Отвели глаза, сделали вид, будто бы не слышали. Говорило в них житейское: «Обойдется, утрясется». Но жениха понесло… Он вдруг загнул такое, да еще громко, очень громко: «Дурачье! Ох и дурачье! Так вам и надо…» И тут же встал…
— Разрешите… Целую руку, бабушка.
Ко всеобщему изумлению, жених уже потчевал родичей:
— Кушайте, мамуцэ, пробуйте, тэтуцэ, — учился он называть тестя и тещу как полагается, — и вы, мама, и вы, дядя Никанор, и вы, тетя Игдения, угощайтесь чем бог послал… Мне б все-таки хотелось узнать у вас, чем закончилось то собрание. Постойте, когда ж это было? Не в пятьдесят ли седьмом? Меня, помнится, в том году выбрали старостой класса, теленок — куда учительница, туда и я. На отчетном собрании с ней в первом ряду сидел.
— О чем он говорит? Какое собрание?.. Что такое? — недоумевали за столом.
— Неужто забыли? А ведь был скандал потрясающий, когда этот самый Кручану… — Жених, может быть, искренне, а впрочем, черт его знает, может, с какой-нибудь подковыркой, достаточно хорошо скрытой, пытался припомнить, удивляясь их девичьей памяти. — Кручану крикнул вам в лицо: «Дурачье!» Да как же вы забыли?.. На общем собрании колхозников он бросил вам в лицо: «Дурачье! Ох, дурачье! Так вам и надо! Чтобы над вами стоял такой же дурак, как и вы!..»
Нет, с женихом, безусловно, что-то происходило… «Куда он клонит? За кого он нас принимает?.. — И родичи, сваты и сватьи ошарашенно глядели друг на друга. — Он просто с ума сходит или издевается… Нет, это уже ни в какие ворота…»
И вот уже теща прошептала своему супругу:
— Может, на воздух выйдем… скажи… — И еще тише: — Он не того?
— Безобразие! Где посаженый отец, что он там, помер?! — почти выкрикнул Никанор.
— Ничего плохого, так, поговорили кое о чем… А что было! Собрание как собрание, выступали. Для чего же собираются люди?.. — пыталась разрядить обстановку мать жениха.
Но где уж там…
