Несмотря на первые успехи, крестоносцы не смогли произвести никакого эффекта на сам замок. Требюше находились от стен лишь на расстоянии выстрела из арбалета, и их обслуге было трудно ими управлять. Некоторые повреждения были нанесены стенам с восточной стороны, но гарнизон восстанавливал их так же быстро, как осаждающие их разрушали. Каждый раз, когда штурмовая группа пыталась проникнуть в пролом, она обнаруживала, что путь ей преграждает импровизированная баррикада из дерева и камня, и была вынуждена отступить. Кроме того, у защитников были свои камнеметные машины, которые они начали использовать с большим успехом. Их мангонели обстреливали лагерь крестоносцев каменными ядрами с результатами, которые, несомненно, были скорее психологическими, чем практическими. Более опасными, потому что били точнее, были баллисты — большие арбалеты, установленные на деревянных рамах, которые взводились с помощью лебедок и стреляли длинными болтами. Бароны, потребовавшие от английского короля Иоанна I на лугу Раннимед распустить своих иностранных баллистариев, очевидно, были высокого мнения об этом оружии, которое последующие войны во многом оправдали. При профессиональном обращении, из баллист можно было прицеливаться с большой точностью и использовать их для уничтожения отдельных осаждающих на значительном расстоянии, как это почувствовали на себе некоторые крестоносцы под стенами Константинополя в 1204 году. Однажды болт из баллисты залетел в палатку Симона де Монфора, когда тот слушал мессу, и убил солдата, стоявшего сразу за ним. В другом случае каменное ядро, выпущенное со стен замка, раздавило сапера, с которым Симон разговаривал. Соратники Симона не преминули приписать его везение божественному вмешательству, но для самого виконта это было источником беспокойства и уныния. Невозможно было предугадать пределы воли гарнизона к сопротивлению. Каждый прошедший день приближал отъезд северных крестоносцев, а перспектива поражения и вторая зимовка в Лангедоке, в психологическом плане, была ужасной. В некоторые дни Симон отказывался принимать пищу и вместо этого с тревогой осматривал свои позиции, подбадривал своих людей и умолял северных крестоносцев, которые уже засобирались домой, остаться.
Периодически гарнизон Терма осуществлял тщательно спланированные вылазки, чтобы уничтожить отряды крестоносцев, проникших в заброшенный пригород, или атаковать уязвимые участки позиций осаждающих. Единственное требюше, нанесшее серьезный ущерб крепости, было атаковано и подожжено во время одной из вылазок в которой участвовало девяносто всадников. Машина, установленная на утесе напротив стен, была отделена от лагеря крестоносцев глубокой расщелиной в скале. Охрана из более чем трехсот человек, которую Симон выделил для ее защиты, разбежалась при приближении нападавших, и от разрушения требюше спасло лишь мужество одного рыцаря, Гийома де л'Экюрея. Он сдерживал налетчиков в течение нескольких минут, пока армия устраивала диверсию на оставшемся незащищенным участке стены. Налетчики отступили, и пожар был потушен.
Внутри замка, хотя Симон об этом не знал, дела обстояли далеко не лучшим образом. Защитники были хорошо обеспечены продовольствием, но воды стало не хватать. Испанские наемники Раймунда де Терма знали, что от армии крестоносцев им не дождаться отступления, и стремились к мирному урегулированию. Ближе к середине октября Раймунд предложил Симону условия, которые полностью отражали сохраняющуюся обороноспособность замка. По его словам, он был готов сдать его на время зимы, но Симон должен был оставить ему во владение окрестные земли, а сам замок восстановить к следующей Пасхе. Эти условия предлагали Симону скудное вознаграждение за изнурительную и дорогостоящую осаду, которая длилась уже два месяца. Но он принял их, и не без оснований. Епископ Бове и графы Дрё и Понтье заявили ему, что они уже заслужили свои индульгенции, и, несмотря на отчаянные мольбы Симона и его жены, намеревались уехать на следующее утро. Из большого северного войска, прибывшего в сентябре, только епископ Шартрский и его люди согласились остаться еще на несколько дней.
