Долгие годы эта картина считалась одной из достопримечательностей города. Ее непременно показывали приезжим. Ею восхищались Джорджо Вазари и Якопо Сансовино. Слух о несравненных достоинствах картины дошел до Рудольфа II Габсбурга. Он отправил в Венецию послов, чтобы уговорили городские власти продать ему «Праздник четок». Прошло почти сто лет, как Дюрер написал «Праздник четок». В моду вошла иная живопись. Посланцы Рудольфа сулили большие деньги. Сделка состоялась. Император приказал доставить картину в Прагу, завернув в вату, в ковры и в провощенную материю. А чтобы ее не повредили толчки и тряска повозки, нести ее на носилках на руках до самой императорской резиденции. Изумленные путешественники встречали на альпийских перевалах, на тирольских и чешских дорогах странное шествие. Носильщики, медленно и осторожно шагая, несли драгоценный груз. Вооруженная стража охраняла носилки. В Праге «Праздник четок» стал жемчужиной коллекции Рудольфа II. Во время Тридцатилетней войны картину в спешке перевозили из города в город. Соблюдать предосторожности при этом не удавалосъ. Возвращенная в Прагу картина сильно пострадала, когда город захватили шведы. В инвентарной описи пражской коллекции 1714 года против названия «Праздник четок» — печальная отметка: «Повреждена совершенно». Потом картина вообще потерялась. Сведения о ней появляются снова лишь в конце XVIII века. Ее купил богатый коллекционер, но картина разочаровала его. И он за невысокую плату уступил ее монастырю. Монастырь предоставил «Праздник четок» некоему графу, который пожелал заказать с нее копию. Картину поставили в сырой подвал. Когда хватились, оказалось, что от нее уже отделились целые куски грунта и красочного слоя. В 1839 году непоправимо поврежденную картину взялись реставрировать два чешских художника — отец и сын Груссы. Они установили, что до них картину уже реставрировали, но своевольно и неосторожно. Сами действовали бережно, но все-таки методами, далекими от современных. В тридцатые годы нашего века картину выкупило у монастыря чехословацкое правительство и поместило ее в Национальную галерею, где она находится и сейчас. Установлено, что при всех превратностях, которые претерпела эта работа, пострадала почти третья часть красочного слоя, сильнее всего середина картины.
У многих созданий Дюрера запутанная, сложная, порой трагическая судьба. Она нередко разбрасывала части одной работы по разным странам. Немало его картин подвергалось невежественным переделкам и реставрации, которая хоть и основывалась на благих намерениях, но искажала замысел художника. Мы не можем рассказать обо всех странствиях и злоключениях картин Дюрера. История «Праздника четок» приведена здесь как печальный пример.
Порой Дюрер отвлекался от работы над картинами. Чаще всего, когда где-нибудь на тесной площади или на мосту через капал его внимание приковывало необычное лицо. Вот так однажды он увидел смеющуюся молодую женщину. Белые зубы сверкали, глаза были чуть прищурены. Ее заразительная веселость пленила Дюрера. Наряд этой женщины не походил на платья венецианок, да и весь облик не напоминал их. Дюрер, поколебавшись, заговорил с ней. Оказалось, что она с трудом понимает его ломаный итальянский язык. Но все-таки он узнал, кто она и откуда. Так появился рисунок «Крестьянка из славянских земель». Дюреру хотелось как можно точнее запечатлеть черты мимолетной знакомой. Он нарисовал ее пером, потом залил фон тушью. Белозубая улыбка стала еще ослепительней.
А вообще-то он чаще рисовал в Венеции кистью. Его линия стала свободнее и мягче, рисунок живописнее, светотень ощутимее.
Один из самых удавшихся — «Обнаженная». Она нарисована со спины. Прекрасное тело упруго и мягко круглится на темном фоне, словно освещая тьму, и нет ему, нарисованному с натуры, никакого дела до того, вписывается ли оно в геометрическую формулу красоты.
В Венеции Дюрер вообще много рисовал и писал женщин. В «Портрете молодой венецианки» чувствуется увлечение той, которую он написал. Лицо ее не назовешь правильным, но в самой его неправильности — пленительное обаяние. Тонкие, чуть вьющиеся золотистые волосы мягко касаются белого плеча. Прическу по венецианской моде придерживает прозрачная сетка. Глубоко вырезанное платье украшено вышивкой и бантами — золотым и коричневым. Задумчивые карие глаза кажутся особенно темными на бледном серьезном лице. Молчаливо сомкнуты свежие губы. Белую кожу светловолосой делает живой и теплой ожерелье, в котором чередуются жемчужины с кораллами. Портрет удивительно начат, но не закончен. Что помешало этому? Связывало ли что-нибудь Дюрера с этой женщиной? Может быть, это ради нее он в тридцать пять лет стал брать уроки танцев? Может быть, ради нее заказывал венецианским портным новые наряды? Может быть, не только о венецианском солнце, но и об этой женщине думал, когда горестно восклицал в письме: «О, как мне будет недоставать солнца!»
