— Ничто не может сравниться с солнцем на пляже. А мне надо сохранять загар во что бы то ни стало. Безупречный хозяин дома и все такое — приходится поддерживать какой-то определенный, черт побери, уровень, верно?
Он поднял стакан и отпил несколько глотков.
— Последняя пара дней была для вас далеко не отдыхом на взморье, — сказал я.
— Да уж. — Он безрадостно засмеялся. — Сначала я думал, что ничего особенного не случилось — Джина просто заблудилась и вот-вот объявится. Но когда она не вернулась к вечеру четверга, я начал думать, что, может, она действительно решила прокатиться, почувствовать себя свободной, как сказал Стерджис. Взяв однажды в голову такую мысль, я уже не мог от нее отделаться. Начал копаться: может, это я что-то не так сказал или сделал — чуть не спятил от этих копаний в себе. И что же оказывается? Какой-то идиотский несчастный случай… Я должен был знать, что дело не в нас. Мы прекрасно ладили, даже если… это было так… так…
Он мучительно застонал, схватил свой стакан и запустил им в зеркало. Лицо фрейлейн треснуло; похожие на лезвия куски стекла вывалились и разлетелись вдребезги, ударившись о кран над мойкой, а на их месте возник кусок белой штукатурки, напоминавший по форме трапецию. Остальная часть зеркала продолжала висеть на стене, удерживаемая болтами.
Из кухни никто не вышел.
Он сказал:
— Салют. Будьте, черт побери, здоровы. Пьем до дна. — Повернулся ко мне. — Вы зачем вообще сюда приехали? Посмотреть, как выглядит тайный гомик?
— Доискиваюсь до основы. Пытаюсь для себя найти какой-нибудь смысл в том, что произошло. Чтобы потом помочь Мелиссе.
— Ну, и нашли уже? Смысл-то?
— Пока нет.
— Вы тоже из этих?
— Из каких?
— Гомиков. Геев — или как там это теперь называется. Как он. Стерджис. И как я, и…
— Нет.
— Браво, молодец… Славный дружище… Мелисса. Какая она была в детстве?
Я рассказал ему, подчеркивая все положительное, избегая всего, что считал нарушением конфиденциальности.
— Да, — сказал он. — Я так и думал. Мне бы хотелось… А, к черту все это.
Он удивительно быстро соскочил с табуретки и, подойдя к двери на кухню, крикнул:
— Ноэль!
Юноша вышел к нему в своей красной куртке помощника официанта и в джинсах, с посудным полотенцем в руках.
— Ты можешь идти прямо сейчас. Доктор говорит, что она спит. Если захочешь дождаться, когда она проснется, можешь там остаться. Здесь для тебя нет никакой работы. Только сначала вот что сделай: упакуй мне чемодан — одежду, вещи просто побросай туда, и все. Возьми большой синий чемодан у меня в шкафу. И потом привези сюда — неважно, в какое время. Я буду здесь.
— Да, сэр, — ответил Ноэль с растерянным видом.
— Сэр, — повторил Рэмп, оборачиваясь ко мне. — Слышали? Вежливый юноша. Этот мальчик далеко пойдет. Берегись, Гарвард.
Ноэль вздрогнул.
Рэмп продолжал:
— Скажи матери, пускай спокойно выходит. Я не буду ничего этого есть. Пойду и сам немного посплю.
Юноша вернулся на кухню.
Рэмп смотрел ему вслед.
— Все скоро изменится, — сказал он. — Все.
26
Как раз когда я трогался с места, из ресторана вышел Ноэль. Он заметил меня и подбежал к машине. На нем уже не было красной курточки, а за спиной поверх тенниски висел небольшой рюкзак. На тенниске было написано: «ГРИНПИС». По его губам я прочитал: «Простите».
Я опустил стекло со стороны пассажирского сиденья.
— Простите, — повторил он и добавил: — Сэр.
— В чем дело, Ноэль?
— Я просто хотел узнать, как себя чувствует Мелисса.
— Похоже, что в основном она спит. Возможно, еще не ощутила полностью всей силы удара.
— Она очень… — Он нахмурился.
Я ждал, что он скажет.
— Это трудно выразить словами.
Я открыл ему дверцу.
— Садись.
Секунду поколебавшись, он снял рюкзак, поставил его на пол, скользнул на сиденье, поднял рюкзак и поставил себе на колени. Его лицо выражало тоску и боль.
— Хорошая машина, — сказал он. — Семьдесят восьмого?
— Девятого.
— Новые гораздо хуже. Слишком много пластмассы.
— Мне она нравится.
Он крутил в руках лямки от рюкзака.
— Ты что-то говорил о Мелиссе. Что-то такое, что трудно выразить словами.
Он нахмурился. Ногтем царапнул лямку.
— Я только хотел сказать, что она — очень необычный человек. Единственный в своем роде. Даже если просто смотреть на нее, то и тогда делается ясно, что ее внешний вид — сам по себе, а внутри она совсем другая — я хочу сказать, хотя это может показаться в моих устах странным, что большинство по-настоящему красивых девушек обычно интересуются пустяками. Во всяком случае, здесь именно так.
— Здесь — это в Сан-Лабрадоре?
Он кивнул.
— По крайней мере, насколько я мог это видеть. Не знаю, может быть, это относится к Калифорнии вообще. А может, и ко всему миру. Я ведь нигде больше не жил с тех пор, как себя помню, так что точно утверждать не могу. Вот почему я хотел выбраться отсюда — пожить в каком-то другом окружении. Подальше от всего этого вечного довольства.
— Гарвард.
Кивок.
— Я подал заявления во много мест, по правде говоря, даже не ожидал, что попаду в Гарвард. Когда же это произошло, я решил, что это как раз то, что мне нужно, если удалось бы уладить финансовую сторону.
— И удалось?