Когда я вошел в приемную, она тащила Хернандеса за руку, плача и повторяя: «Идем же, Сабино!» Он поднялся с испуганным и озадаченным лицом. Когда он увидел меня, выражение озадаченности сменилось подозрительностью.
Я сказал:
— Она немного расстроена. Передайте ее матери, чтобы она позвонила мне как можно скорее.
Непонимающий взгляд.
— Su madre, — пояснил я. — El telefono. Я приму ее в понедельник, в пять часов.
— Окей. — Он пристально посмотрел на меня и смял свою шляпу.
Мелисса дважды топнула ногой и заявила:
— Как бы не так! Я больше никогда не приду сюда! Никогда!
Она дернула его за шершавую коричневую руку. Хернандес стоял и продолжал изучающе смотреть на меня. В его слезящихся темных глазах появилось жесткое выражение, словно он обдумывал, какой карой мне воздать.
Я думал о том, сколько защитных слоев окружали этого ребенка, и о неэффективности всей этой охранной системы.
Я сказал:
— До свидания, Мелисса. До понедельника.
— Еще чего! — Она выбежала из приемной.
Хернандес надел шляпу и пошел за ней.
В конце дня я справился в своей телефонной службе. Никаких сообщений для меня из Сан-Лабрадора.
Хотел бы я знать, как Хернандес передал то, что видел. Я готовил себя к отмене сеанса в понедельник. Но никакого звонка по этому поводу не было ни вечером, ни на следующий день. Возможно, они не собирались оказывать такой любезности плебею.
В субботу я позвонил Дикинсонам, и после третьего гудка трубку снял Датчи. «Здравствуйте, доктор». Та же официальность, но без раздражения.
— Я хотел бы подтвердить, что приму Мелиссу в понедельник.
— В понедельник, — сказал он. — Да, у меня записано. В пять часов, правильно?
— Правильно.
— Вы никак не смогли бы принять ее пораньше? В этот час от нас трудно проехать…
— Ничего другого предложить не могу, мистер Датчи.
— Тогда в пять часов. Спасибо, что позвонили, доктор, и приятного вам вече…
— Секундочку, — перебил его я. — Я должен вам кое-что сказать. Мелисса в прошлый раз расстроилась, ушла от меня в слезах.
— Вот как? Мне показалось, она была в хорошем настроении, когда вернулась домой.
— Она что-нибудь говорила вам о том, что не хочет идти в понедельник?
— Нет. А что приключилось, доктор?
— Ничего серьезного. Она хотела остаться после того, как время сеанса истекло, и, когда я сказал ей, что нельзя, она расплакалась.
— Понятно.
— Она привыкла, что все делается так, как хочется ей, не правда ли, мистер Датчи?
Молчание.
Я продолжал:
— Говорю об этом, так как здесь, возможно, кроется часть всей проблемы — в отсутствии ограничений. Для ребенка это может быть все равно что дрейфовать в океане без якоря. Не исключено, что придется внести некоторые изменения в основные требования к дисциплине.
— Доктор, это абсолютно вне моей компетенции…
— Ну, конечно, я забыл. Пригласите-ка миссис Дикинсон к телефону прямо сейчас, и мы с ней это обсудим.
— Боюсь, что миссис Дикинсон сейчас не расположена…
— Я могу подождать. Или перезвонить, если вы дадите мне знать, когда она будет расположена.
Он вздохнул.
— Прошу вас, доктор. Я не в силах сдвинуть горы.
— Я и не подозревал, что прошу вас об этом.
Молчание. Датчи откашлялся.
Я спросил:
— Вы в состоянии передать то, что я вам скажу?
— Конечно.
— Передайте миссис Дикинсон, что создалась нетерпимая ситуация. Что хотя я полон сочувствия к ее состоянию, ей придется перестать избегать меня, если она хочет, чтобы я лечил Мелиссу.
— Доктор Делавэр, прошу вас — это просто невозможно, — нет, вы не должны отказываться лечить ее. Она так… такая хорошая, умная девочка. Это была бы такая ужасно бессмысленная потеря, если…
— Если что?
— Пожалуйста, доктор.
— Я стараюсь быть терпеливым, мистер Датчи, но я действительно затрудняюсь понять, в чем здесь великий смысл. Я же не прошу миссис Дикинсон выйти из дому; все, что мне нужно, это просто поговорить с ней. Я понимаю ее состояние — исследовал историю вопроса. Март 1969 года. Неужели у нее, ко всему прочему, еще и телефонобоязнь?
Пауза.
— Она боится врачей. Ей сделали столько операций — такие страдания. Они все время разбирали ее на части, словно картинку из мозаики, и снова складывали. Я не хочу бросить тень на медицинскую профессию. Ее хирург был просто волшебник. Он почти восстановил ее. Снаружи. Но внутри… Ей просто нужно время, доктор Делавэр. Дайте мне время. Я добьюсь, чтобы она поняла, насколько важно для нее быть в контакте с вами. Но прошу вас потерпеть еще немного, сэр.
Моя очередь вздохнуть.
Он сказал:
— Она не лишена способности понять свое… понять ситуацию. Но после всего, что этой женщине пришлось пережить…
— Она боится врачей, — заметил я. — Однако встречалась с доктором Уэгнер.
— Да, — сказал он. — Это вышло… неожиданно. Она не очень хорошо справляется с неожиданными ситуациями.
— Вы хотите сказать, что она как-то отрицательно отреагировала просто на то, чтобы встретиться с доктором Уэгнер?
— Скажем так: ей это было трудно.
— Но она это сделала, мистер Датчи. И выжила. Это могло само по себе оказать целительное воздействие.
— Доктор…
— Может быть, дело в том, что я мужчина? И ей было бы легче иметь дело с врачом женского пола?