Печальная участь жить так сложно, трудно и празднично для того, чтобы после смерти стать добычей поздних историков и критиков. Стихотворение оканчивается криком отчаяния:
Еще в более резком сатирическом тоне написано стихотворение «Поэты». В пустынном квартале, на болоте, жили поэты, работали и напивались; напившись, болтали цинично и пряно; потом, как псы, вылезали из своих будок, мечтали о золотом веке, плакали над жемчужной тучкой и «со знанием дела» увлекались каждой проходящей женщиной. В финале – внезапный перелом стиля. Поэт обращается к читателю и презрительно заявляет, что и такая жизнь ему недоступна. Сатира обрывается лирическим взлетом:
О «всемирном запое», о жизни, сожженной в страстях и в разгуле, поэт говорит с упоением отчаяния. В стихотворении «И я любил. И я изведал» он вспоминает имена любовниц:
В гибели есть «роковая услада». Ненавидя, он любит свое падение; истекая кровью, испытывает постыдное наслаждение. В стихотворении «Часовая стрелка близится к полночи», поэт стыдливо признается:
Эта нежность, эта бархатная мягкость звуков – убедительнее всех самообличений.
Разгул и тоска, хмельная страсть и гортанные, надтреснутые звуки цыганской песни – лирический мир поэта. Уже в сборнике «Земля в снегу» мы слышим цыганские, зазывные, плясовые напевы («Гармоника, гармоника»). Они разливаются всё безудержней и неистовей. Удивительны ритмы стихотворения «Опустись, занавеска линялая». Слова эти не выговариваются, а поются протяжно и исступленно:
Сочетание дактилических и мужских рифм (забытьи – памяти, слова – голова), параллелизм и повторения (ой ли косами – ой ли бурей) еще усиливают прерывающееся дыхание этих строф.
Тем же напряжением страсти, той же ширью «разгульного веселья» движется стихотворение:
В строфу врывается, нарушая симметрию, лишняя строка: «от приволья вновь к приволью». Этот диссонанс находит свое разрешение в следующей строфе, где асимметрическая строка «Вдруг намашет страстной болью» рифмуется со строкой «От приволья вновь к приволью»:
Так издалека перекликаются два «лишних» стиха. Это неожиданное замедление плясового ритма, разрушение привычного двухдольного песенного лада и запоздалое его восстановление – верх мастерства.
Из разгульной цыганщины рождается знаменитый блоковский шедевр:
