Отметим несравненное мастерство «звуковой светотени», контраста темных «у» со светлыми «а». После приглушенной мелодии на «у» («Живую душу… Русь») – какими победными трубами поют созвучия на «а»:
«Живая душа» России, «нищая» ее природа озарена нездешним светом. Тайна ее приоткрывается в стихотворении «Вот Он – Христос – в цепях и розах», навеянном пейзажами Нестерова. Синее небо, поля, леса, овраги складываются в черты иконописного Лика:
На русской земле, смиренной и скудной, напечатлен Лик Христа. И чтобы понять Его, нужно стать странником, скитальцем, «нищим, распевающим псалмы»:
«Путь» – «стремление» – «странничество» – «Россия» – «Христос» – такова линия нарастания лирической волны в стихах Блока.
Наибольшей цельностью построения отличается последний отдел книги, озаглавленный «Город». Апокалиптическое видение современного города, вырастающее из темной музыки Блока, восходит к романтическому гротеску Гоголя («Невский проспект») и «фантастическому реализму» Достоевского («Преступление и наказание»).
В русской поэзии у Блока только один предшественник – Брюсов. Его «городские стихи», вдохновленные Верхарном, помогли поэту понять город как страшную судьбу человечества, как предвестие гибели нашего мира. В стихах Блока город – живое существо, голодное, беспощадное, бесстыдное и смрадное. Как жирная паучиха (статья «Безвременье»), оно оплело паутиной жизнь людей. Поэт схватывает низменные, пошлые черты городского быта, ибо для него это – знаки великой человеческой трагедии. И каждая деталь, которой он касается – газовый фонарь, кривой переулок, фабричная труба, кабак, – вдруг сворачивается, как намалеванная декорация, открывая за собой «бездонные провалы в вечность». Нарочито грубый реализм граничит с самой безудержной фантастикой. Грузность домов-гробниц, тяжесть камней мостовых – призрачна. Город Блока, как Петербург Достоевского, каждое мгновение может разлететься дымом: он – не реальность, а предсмертный образ обреченного человечества. Описывая площадь, улицы, притоны и фабрики, поэт рассказывает повесть о гибели своей души. «Предметность» и «вещность» его описаний – одушевлены и одухотворены до конца: город превращен в лирическую тему, его недобрая тяжесть – в полет светил.
Вглядимся в страшные черты его лица. Пустой переулок, солнце заходит за трубу, издали мигает одинокий фонарь; тучки, дымы, опрокинутые кадки, мокрый забор, фабричная гарь (стихотворение «Обман»). Колодезь двора: в чьем-то окне горят забытые желтые свечи; голодная кошка прижалась к желобу крыши («Окна во двор»). Вот – проклятье труда («Холодный день»):
Из подвалов, из тьмы погребов выходят рабочие, волоча кирки и лопаты; серая толпа вливается в город, как море, расползается по камням мостовых («Поднимались из тьмы погребов»). Вот – проклятье разврата:
Женщина бросается из окна на камни мостовой («Последний день»):
Когда на город спускается мгла и в окнах зажигаются огни, когда в переулках пахнет морем и поют фабричные гудки, по улице проходят женщины в красных плащах, и, как струны, звенят их голоса.
Ночи города отравлены сладострастием – все лица отмечены знаком гибели:
В стихотворении «Невидимка» ненасытимая похоть городазверя раскрыта в апокалиптической глубине. Почва уходит из-под наших ног – мы заглядываем в пропасть. В ночном кабаке – веселье; ватага пьяниц ломится в притон к румяным проституткам.
