Привез Дейнека из Германии и некоторые старые скульптуры, которые потом стояли у него на даче в Переделкине, в том числе в саду. Многие трофейные вещи, доставленные из Германии, он показывал своим студентам в МИПИДИ, делал из них постановки для натюрмортов. Изящная обнаженная скульптура, стоявшая в саду, неизменно привлекала внимание гостей его дачи. В квартире Дейнеки на Большой Бронной висела его небольшая тонко исполненная акварель, изображавшая цепочку немецких женщин в фартуках и косынках, передающих друг другу кирпичи среди берлинских развалин. Рухнувшие обломки колонн и аккуратные немки со стройными фигурами — Дейнека передал атмосферу поверженного и восстанавливаемого Берлина со свойственной ему наблюдательностью и изяществом. Картинка-набросок передает в тонкой цветовой гамме и прозаично-будничный настрой, и последовательную решимость горожанок, своим упорным трудом восстанавливающих столицу Германии.
Как всегда в поездках, он делает наброски, пишет пейзажи, запечатлевшие берлинские развалины, пустые глазницы домов, разрушенный рейхстаг, ступени, по которым немецкая семья толкает коляску с нехитрыми пожитками. Люди, роющиеся в руинах в поисках чего-нибудь ценного, велосипедисты, чайки над мрачной Шпрее. Мужчин в городе почти не осталось: только дети, женщины и старики в фетровых шляпах. Берлину еще предстоят годы восстановления усилиями поколений немцев, предстоит пройти через кризис 1961 года, поставивший мир на грань войны, через объединение Германии, а пока он лежит в руинах. И Дейнека запечатлел это состояние разбитого, опустошенного города — без гнева, которым были пронизаны его картины военных лет, но и без особого сострадания. Это отстраненный взгляд очевидца-созерцателя, сознающего, что за исторические грехи неизбежно приходится расплачиваться.
Другой его картиной, передавшей дух Берлина лета 1945 года, стало полотно «Берлин. В день подписания декларации», где изображены развевающиеся флаги держав-победительниц и самолет, идущий на бреющем полете. 5 июня командующие союзными силами СССР, США и Великобритании, а также француз де Латтр де Тасиньи подписали декларацию о разделе сфер влияния в Германии. Дейнеку на подписание, конечно, не пригласили, но он осознал важность этого момента для Германии и всей Европы и запечатлел его со стороны.
Вместе с другими художниками он бродил по разрушенной столице Третьего рейха и искал там что-нибудь полезное — и в смысле впечатлений, и в смысле вещей, которые могли бы пригодиться. В то время советским людям — и художникам в том числе — не хватало самого необходимого, поэтому из Германии везли всё, от красок до рам для картин. Очень красочно описывает это в своих воспоминаниях знаменитый советский скульптор Владимир Ефимович Цигаль, который описывает, как они с Львом Кербелем побывали в брошенной мастерской скульптора Арно Брекера, где искали инструменты и материалы:
«Как-то в поисках станков и инструментов для работы над памятниками мы заехали в пустующую мастерскую Брекера. Высокие стены, щиты с обрывками проволоки от каркасов, серый пол, покрытый слоем пыли и гипса, разорение, запустение и кучи засохшей глины: из нее можно было вылепить такие скульптуры, какие лепил Кольбе, а можно и такие, как Брекер. Я нагнулся и поднял запыленную монографию скульптора. Перелистываю страницы… Здорово! Прекрасные, талантливо вылепленные женские фигуры, мужские торсы, портреты, схожие со скульптурами Родена, следы взволнованных прикосновений, трепетная поверхность, острые характеристики лиц… Переворачиваю еще страницу и… о ужас! Как будто подменили художника: на страницах той же монографии, оскалив зубы, с натянутыми веревками жил, с вытаращенными глазами мечутся, беснуются с ножами гитлеровские солдаты, обнаженные, неприкрытые, как и их звериное существо. И портреты стали совсем иными: нет больше задумчивых женских голов, трепетности чувств — со страниц монографии глядят гитлеровские генералы и министры Геринг, Кальтенбруннер, Риббентроп и их светские матроны, те кого вышвырнула из жизни История. Но, при всей видимой симпатии к ним, автор не смог скрыть или приукрасить их облик — он и был истинным лицом фашизма. Значит, вот кто появлялся в его мастерской, вот кто направил руку мастера. Значит, не только я, перелистывая его монографию, где-то вдруг увидел совсем другого мастера — это сама История перевернула страницу в его судьбе»[172].
