Эти письма Дейнека хранил среди своих бумаг отпечатанными на машинке, и они были переданы вдовой художника в Третьяковку, чтобы потомки помнили, как относились к ее мужу на разных исторических этапах. Как в данном случае, размышляя о восприятии населением художественных поисков, не вспомнить высказывание неведомых остряков о том, что «социалистический реализм — это прославление партии и правительства художественными средствами, доступными их пониманию». Руководители, находившиеся у власти, воспринимали искусство примерно так же, как воспринимал его народ, не слишком утруждавший себя новомодными течениями и новаторскими поисками, присущими Дейнеке. Народ хотел видеть современное ему искусство радостным и умиротворенным в духе понятных ему художников-передвижников, а новатору Дейнеке такое искусство давалось с большим трудом, ему приходилось ломать себя. Вполне возможно, что читательские письма были частью подготовки кампании против Дейнеки, признаки которой ясно ощущались в то время.
После отстранения от должности директора МИПИДИ Дейнека остался деканом факультета скульптуры, которым руководил до закрытия института в 1952 году. После этого студенты расформированного института были переведены в училище имени В. И. Мухиной в Ленинграде, а преподавателей попросили «довести студентов 4-го и 5-го курсов, а также дипломников бывшего МИПИДИ в Штиглице до окончания ими курса на 1952–1953 учебный год». Дейнека откликнулся на эту просьбу и несколько раз ездил в Ленинград, чтобы принимать экзамены у оставшихся без призора студентов.
В том же 1952 году он был назначен заведующим кафедрой композиции в Московском текстильном институте. Дейнеке пришлось заниматься преподаванием, поскольку отсутствие государственных заказов изменило жанры, в которых он мог работать. Теперь в его творчестве преобладали не монументальные «общественно значимые» произведения, а пейзажи, натюрморты, портреты, бытовые сцены и, конечно, скульптура. Вплоть до 1957 года Дейнека находился в полуопале — и хотя его и сделали действительным членом Академии художеств, это мало что изменило в его судьбе.
К моменту смерти Сталина в 1953 году вместо разносторонности и разнообразия интеллектуальной и артистической жизни, вместо открытых художественных поисков и экспериментов в стране повсеместно воцарились однообразие, скука и благолепие, эстетический конформизм и серость, страх перед новаторством, «удушливая самоцензура», как пишет российский историк Владислав Зубок. Авангардное искусство было запрещено как «формалистическое» и «антинародное». Все деятели культуры должны были следовать официально подтвержденной в 1946–1948 годах декретами ЦК доктрине социалистического реализма.
Эта атмосфера не могла не сказаться и на творчестве Дейнеки, который все дальше отходил от привычных творческих поисков, заклейменных как формализм. Специалисты считают период с 1954 по 1957 год наименее активным в творчестве Дейнеки; хотя он много занимался преподавательской деятельностью и скульптурой, в живописных работах чувствовалось некоторое истощение. В эти моменты жизни он и обращался к ваянию. Скульптура была отдушиной для Дейнеки, к которой он возвращался тогда, когда для его творческой энергии не было другого выхода.
Не следует думать, будто отстранение Дейнеки от должности директора МИПИДИ было одноразовым действием, которое не имело продолжения. Всё происходящее сопровождалось массированной кампанией по борьбе с космополитами и особенно с художественными критиками и искусствоведами еврейской национальности, которые пришли в мир советского искусства еще в 1920-е годы. 25 марта 1949 года общая антисемитская атмосфера вылилась в заседание МОССХа, на котором председатель этой организации Сергей Васильевич Герасимов бичевал «критиков-космополитов», многих из которых потом исключили из Союза художников, а некоторых и из ВКП(б). Главная вина, которая им вменялась, заключалась в игнорировании русских художественных традиций Сурикова и Репина, в насаждении и навязывании советским художникам таких «буржуазных декадентов», как Матисс, Пикассо и Сезанн. Даже во времена перестройки об этом заседании предпочитали не упоминать, потому что лучшие советские художники тогда проявили себя с весьма неприглядной стороны.
В Российском государственном архиве литературы и искусства сохранилась подробная стенограмма этого заседания, которое выглядит сегодня как постыдное представление, в ходе которого почти все участники, за исключением Павла Варфоломеевича Кузнецова и, может быть, Дейнеки, который изо всех сил старался обелить самого себя и не допустил антисемитских выпадов, в один голос извергали проклятия в адрес критиков-космополитов и славили великого Сталина. Текст этой стенограммы был известен специалистам, но не публиковался, поскольку художники раскрываются в своих выступлениях не лучшим образом.
