Дейнека выступал по порядку шестым и с ходу принялся каяться в своих ошибках, почуяв неладное. Он явно не хотел нападать на своего старого приятеля Осипа Бескина, с которым путешествовал по Америке и в одной каюте пересек Атлантический океан, но был вынужден подыскивать слова, чтобы подключиться к общей ругани в адрес так называемых космополитов. «Теперь, когда вскрыта деятельность Эфроса, Бескина, мы должны сказать, что спорили мы с ними по некоторым вопросам кулуарно, потому что нам трудно было с Эфросом и Бескиным спорить открыто на широкой аудитории», — заявляет Дейнека.
После долгой преамбулы, во время которой художник углядел корень всех бед советского искусства в групповщине, он вспомнил, как ушел из ОСТа, сославшись на то, что члены Общества станковистов не позволяли ему выставлять работу «Оборона Петрограда» на выставке, посвященной десятилетию Красной армии. Дейнека начинает посыпать голову пеплом и раскаиваться в придуманных грехах. Он признаёт, что за ним укрепилась кличка «европейца в искусстве», но настаивает, что «учился он на наших художниках». И тут же называет художника Рябушкина, подчеркивая, что у него «с ним гораздо больше духовной общности, чем с каким угодно художником Запада, которого могли бы называть». «Я еще могу назвать целый ряд художников — настоящих наших русских, которые может быть формировали мое отношение к искусству. Но формировали мое отношение к искусству не только старые художники, т. е. дореволюционные, которых я всегда очень уважал и любил; меня формировало еще и время. Причем, я говорю, что наряду с тем, что нам мешали и Эфрос, и Бескин, нас формировал все-таки наш народ, наше общество, наша партия», — верноподданнически заявляет Дейнека и тут же доносит на Эфроса, который в частной беседе с ним сожалел, что он «не учится у Ренуара». Дейнека говорит, что ему чужда та культура, в которой жил Ренуар, однако потом саморазоблачительно признаётся, что «французское искусство мы знаем лучше, чем сами французы, но это не значит, что мы должны им рабски подражать».
Дейнека пытается лукавить и выгородить себя от упреков в западничестве: однако мы знаем, как в 1938 году он сожалел, что его не пустили в Париж на монтаж советского павильона на Всемирной выставке, где было установлено созданное им панно. Да и потом, в 1960-е годы, он с удовольствием окунется в парижскую жизнь, хотя ему снова придется лицемерить по поводу французского искусства, высказывая полагающееся в таких случаях советским художникам мнение об упадочности буржуазного искусства. А пока Сан Саныч продолжает возводить на себя самопоклеп, обвиняя себя бог знает в чем, но у него это получается не очень убедительно и звучит довольно фальшиво.
«Товарищи, в порядке самокритики можно сказать, что мы работали хорошо, но мы можем работать лучше. Вероятно, отчасти от наличия старых ошибок, отчасти от того, что пресса нас часто дезорганизовывала, отчасти потому, что мы не можем поднять на сегодняшний день настоящую тему, потому, что мы по-настоящему ее не осмысливаем — всё это часто приводит к печальным результатам», — заявляет Александр Александрович, всеми силами пытаясь отвести от себя очередной удар и обвинения в формализме и низкопоклонничестве перед Западом. Далее он продолжает: «Я потерпел большой крах на последней выставке. И когда я вполне сознательно посмотрел свои вещи, я понял, что я повернул не туда куда надо, я пошел по частным моментам, а не по главным. Я принес работу, которая дала возможность понимать ее не так как я ее делал, не так как я хотел, чтобы ее поняли, да ее иначе и нельзя было понимать. Я считаю, что эта ошибка есть, я ее признаю, ее нужно исправить. Я писал в некоторой разгоряченности — это тоже бывает».
Легко понять, с каким трудом гордому и самолюбивому художнику даются эти попытки самобичевания. В каком же положении и состоянии должен был пребывать Александр Александрович, чтобы раскаиваться в создании одного из лучших своих полотен, которое для сегодняшних зрителей является знаковой картиной и абсолютной истиной о Великой победе? «„Оборону Севастополя“, — признаётся он, — я писал с очень большим напряжением; там тоже может быть целый ряд неправильных положений, но я внес туда тот гнев, тот протест, то чувство горения, которое в последней работе оказалось чувством постороннего зрителя. Этого, конечно, ни в коем случае не должен допускать художник, если он хочет быть активным общественным деятелем».
В словах Дейнеки явно чувствуется желание вписаться в существующие порядки и стиль в условиях, когда даже его самое, может быть, выразительное и талантливое произведение пытаются изгнать из художественной жизни. Напомню, что в это время гениальная картина «Оборона Севастополя», находящаяся в запасниках Русского музея, была запрещена к экспозиции и спрятана от зрителей как проявление формализма, схематичная и излишне плакатная работа.
