Как странно складывалась зачастую судьба картин Дейнеки, пока не становилось очевидным, что они представляют собой шедевры! Пока что его даже не хотят воспринимать всерьез. После войны «Оборону Севастополя» вообще спрячут от зрительских глаз в запасники музея: эта судьба ждала тогда все произведения, повествующие не о славных победах Красной армии, а о трагедии войны, о ее жертвах, — например, знаменитую песню М. Блантера и М. Исаковского «Враги сожгли родную хату». Прошло почти десять лет, прежде чем картину вернули в оборот — понятно, что случилось это уже после смерти Сталина. Как рассказывал мне внук Андрея Дмитриевича Чегодаева — Михаил, в советском искусстве и кинематографе было неписаное правило: изображение гибнущего советского воина запрещалось. А в центре «Обороны Севастополя» как раз падающий матрос.
«Произведение Дейнеки выше документального правдоподобия. Это — большая обобщенная правда о жизни нашего народа, — напишет искусствовед Андрей Чегодаев в 1957 году про „Оборону Севастополя“. — Если бы из всего художественного наследия периода Отечественной войны до нас дошла только „Оборона Севастополя“, то и по одной этой картине можно было бы понять грандиозность и величие ратного подвига советских войск, понять масштаб сражений и духовную силу нашего народа, проявившуюся в смертельной борьбе с фашистскими захватчиками»[164]. Всё верно, всё справедливо, но почему же этого не замечали раньше? Видимо, потому, что гений Дейнеки не вписывался в стандарты официального искусства, где моду задавали Александр Герасимов, Василий Ефанов, Федор Шурпин, Михаил Авилов и чутко понимавший главное стилистическое направление Игорь Грабарь, но самым главным ценителем, определявшим стиль, был «вождь народов» товарищ Сталин.
Прошедшие годы доказали точность военных картин Дейнеки, в которых в концентрированном виде выражен образ человека, противостоящего темным силам, — и человека, служащего этим силам и потому обреченного на поражение. Дочь упомянутого выше искусствоведа Мария Чегодаева пишет: «В „Сбитом асе“ черным хвостом дыма рушится на землю самолет, и прекрасный своей мужской силой человек, сейчас еще живой, через секунду врежется в железные зубья танкового ограждения и станет таким же искореженным трупом, как сожженные машины и разрушенные дома на заднем плане картины. „Сбитый ас“ и „Оборона Севастополя“, отчаянная, бешеная схватка людей на взаимное уничтожение — кажется, само небо истекает кровью — безусловно, малоприятные вещи, мучительно режущие душу каким-то железным скрежетом. Но они — наиболее значительное, что сказала о войне живописная картина 1941–1943 годов. И уж никак, ни с какой стороны не „социалистический реализм“»[165].
Позволю себе личное отступление: когда я в детском возрасте впервые увидел картину «Сбитый ас» в репродукции, опубликованной в журнале «Огонек», она ошеломила меня своей экспрессией и необычностью композиции, несвойственной общепринятой советской живописи. Тогда я еще только открывал для себя Дейнеку, путь к которому не заканчивается и по сей день. «Сбитый ас» — одна из самых точных и выразительных в своей экспрессии картин Дейнеки, и сколько бы раз мы ни возвращались к ней, мы видим перекличку между рухнувшим с небес в бездну поражения фашистом с падшим ангелом, нарушившим Божьи и человеческие законы — и потому обреченным, невзирая на свою красоту, силу и летные навыки.
Чегодаева утверждает, что главные столпы соцреализма, в предвоенные годы в изобилии поставлявшие на юбилейные выставки и в павильоны ВСХВ большие многофигурные композиции, в 1941–1943 годах ушли куда-то в тень и не отметились ни одной запомнившейся картиной. Пожалуй, наиболее выразительными произведениями стали полотна Сергея Герасимова «Мать партизана», «Фашист пролетел» Аркадия Пластова и «Парад 1941 года на Красной площади» Константина Юона — всё это были художники хотя и официальные, но свысока третируемые за «ошибки», не занимавшие мест во властной иерархии. Сергей Герасимов сделал в годы войны черной акварелью на грубой, почти оберточной бумаге альбом рисунков «Можайский дневник», излив в этой глубоко личной работе мучительную ностальгическую тоску по родному, разоренному войной Можайску. И живописцы, и скульпторы создают портреты героев войны, и среди ваятелей следует отметить не только Веру Игнатьевну Мухину, но и Георгия Ивановича Мотовилова — автора многочисленных рельефов в московском метро, сделанных как раз в годы войны.
