— И это мой друг, мой союзник, который предлагает мне отказаться от позиции, откуда я могу угрожать Австрии с фланга в случае нападения с ее стороны! — восклицал он и пугал: — Впрочем, если вы решительно требуете эвакуации, я согласен, но тогда, вместо того чтобы идти в Испанию, я сейчас же покончу все счеты с Австрией.
Недоверчивость царя усилилась под влиянием последних событий. Сверх того, у Александра появился тайный советчик, о котором Наполеон и не подозревал: Талейран.
Талейрана можно отнести к гениальным предателям, с одной существенной оговоркой: из своих личных предательств он всегда или почти всегда умел извлечь выгоду для Франции. Может быть, будет правильнее назвать его совершенным воплощением политика, действующего без оглядки на какие-либо божественные или человеческие нормы, ибо политика есть кривое зеркало морали, в котором вовремя совершенное предательство обыкновенно выглядит дальновидностью. Отношение Талейрана к этике в сфере политики лучше всего характеризуют его же собственные слова, сказанные им по поводу расстрела герцога Энгиенского: «Это хуже чем преступление: это ошибка».
До революции Талейран принадлежал к тем очаровательным аббатам, дамским любезникам и атеистам, которых Господь не испепелил на месте, наверное, лишь потому, что они и кощунствовали с безукоризненной вежливостью. Предназначенный родителями к духовному званию против своего желания, единственно из-за хромоты, не позволявшей ему добиваться военной карьеры, Талейран в колледже хандрил и дичился своих однокашников. От мизантропии его спасали книги, разумеется, не духовного содержания. «Хорошая библиотека, — любил позже повторять он, — оказывает поддержку при всяком расположении духа». Некая шестнадцатилетняя особа открыла ему, что в мире есть и другие радости. Юный аббат двинулся по стези греха с такой прыткостью, что вызвал ревнивую досаду у знаменитого герцога де Ришелье. Этот почтенный ловелас, служивший бессменным кумиром для трех поколений французских женщин и в восемьдесят девять лет щеголявший своей восемнадцатилетней любовницей, серьезно опасался, что Талейран еще при его жизни затмит его альковную славу. «У Талейрана все карманы набиты женщинами», — презрительно морщился впоследствии Наполеон.
Жизнь при дворе в последние годы существования монархии навсегда сохранила для Талейрана свою привлекательность. «Кто не жил до 1789 года, тот не имеет понятия, что означает приятно жить», — говорил он. Однако наступала эпоха, которую Талейран (теперь уже епископ Отенский) характеризовал тем, что «все желали выдвинуться талантами, проявленными вне своей основной профессии». Вынужденный подчиниться требованию эпохи, он стал депутатом от духовенства в Генеральные Штаты, что не помешало ему в частной беседе с принцем д`Артуа посоветовать властям распустить собрание народных представителей. Его проницательность не получила должной оценки и вскоре Талейран уже не принял взятки (наверное, первый и единственный раз в жизни!) от королевского двора, чью судьбу он безошибочно предугадал. Зная натуру Талейрана, следует признать, что для него это был поистине стоический поступок.
Епископ не собирался гибнуть вместе со старым режимом. Стремясь очистить от подозрений в контрреволюционности свой сан, ношение которого уже становилось опасным, он первым внес в Законодательное собрание проект о национализации церковных земель, за что был отлучен папой от церкви. Затем, чувствуя приближение времен, когда и папское отлучение не помешает ему оказаться на гильотине, Талейран сложил с себя сан епископа и сумел выпросить у Дантона заграничный паспорт. Успев еще откликнуться приветственной статьей на события 10 августа 1792 года (день провозглашения Республики), он в тот же день покинул Францию. Зачисленный тем не менее в списки «подозрительных», он провел последующие два года в Англии и оказался не запачканным в терроре и прочих революционных мерзостях.
Вернувшись в 1796 году в Париж, он на некоторое время оказался не у дел, так как Директория упорно отказывалась от его услуг: один директор считал его взяточником, другой — вором и взяточником, третий — изменником, вором и взяточником. В газетной прозе его имя обозначалось просто одной буквой с многоточием. Несмотря на это, Талейран оставался спокоен. Его равнодушие к своей репутации объяснялось презрением, с каким он, как человек старого режима, относился к мнению о себе бывших лавочников и сапожников, возглавляющих ныне государство. Кроме того он не умел ненавидеть врагов; он презирал их и забывал о них, как только они переставали стоять у него на пути. В его характере сказывалась совершеннейшая учтивость, какой обладают только законченные мизантропы (таким учтивейшим человеком был, например, маркиз де Сад).