Александр I полностью

Александр вначале подозревал провокацию, но когда Талейран заявил: «Рейн, Альпы, Пиренеи — это завоевания Франции, все прочее — завоевания русского государя. Франция не дорожит ими» — царь понял, что Талейрану можно верить: это была не провокация, а государственная измена.

Под влиянием разговоров с Талейраном Александр сделался еще более неуступчив, «упрям, как мул», по словам французского императора. Наполеон настаивал и раздражался. Однажды, во время спора, он в порыве «необузданного» гнева сорвал с головы шляпу и, бросив на пол, растоптал ее. То была одной из тех глубоко обдуманных вспышек ярости, которым Наполеон изредка давал себя увлечь. Так это и казалось всем, кто был тому свидетель. Например, Бурьенн, друг его детства и личный секретарь, даже простодушно уверял в мемуарах, что в приступе гнева Наполеон мог проболтаться о своих тайных замыслах. Такое представление о поступках и натуре Наполеона было внушено людям, — и порой неглупым людям, — начинавшим тогда укореняться о нем представлением как о человеке стихии, человеке рока — представлением, которое он сам сознательно создавал и старательно поддерживал. Какая-то дьявольская стихия, действительно, всю жизнь клокотала в нем, однако меньше всего на свете Наполеон мог дать увлечь себя чему бы то ни было, а тем боле проболтаться о своих планах в порыве увлечения. Его разум, всегда холодный и господствующий над чувствами, и воля, никогда не знавшая чужих влияний, безошибочно выбирали для него ту страсть, то чувство, обнаружение которых было в данную минуту наиболее выгодно. Таким образом, то, что внешне казалось непроизвольным, на самом деле коренилось во всеобъемлющем рационализме натуры Наполеона. Действительно, стоило на этот раз Александру спокойно произнести: «Вы вспыльчивы, а я упрям. Значит, гневом со мною ничего нельзя сделать. Будем беседовать, будем обсуждать вопрос, иначе я уезжаю» — как Наполеон сразу овладел собой и продолжил беседу в прежнем деловом тоне.

В отместку за кроткое упрямство царя Наполеон иногда подвергал его настоящим публичным экзекуциям. Так, во время одного смотра, император, словно позабыв о сопровождавшем его Александре, дал шпоры коню и пронесся мимо строя с криком:

— Храбрецы, вперед!

Офицеры и солдаты, отличившиеся в прошлых кампаниях, образовали полукруг вокруг него и русского государя. Каждый рассказывал о своих подвигах. Полк этот побывал под Фридландом, поэтому Александру пришлось выслушивать, как такой-то капитан собственноручно убил и ранил столько-то русских, а другой гренадер захватил русскую пушку и т. д. Наполеон выслушивал очередной рассказ и диктовал Бертье свое решение: следующий чин или крест Почетного Легиона. Казалось, он намеренно желает оскорбить и унизить царя. Все взоры были устремлены на Александра, но он стоял спокойно, ничем не выдавая своих чувств.

Итогом эрфуртских встреч была конвенция, подписанная 30 сентября. Императоры продлевали свой союз, направленный против Англии, «общего врага и врага континента», с условием десять лет держать условия соглашения в тайне. Александр признавал перемену династии в Испании, а Наполеон — присоединение к России Финляндии и дунайских княжеств. В случае объявления Австрией войны одной из союзных империй, другая должна была оказать союзнице военную помощь. Впрочем, Александр сейчас же заверил австрийского посланника барона Карла фон Винцента в чисто формальном характере этого обязательства, а императору Францу I написал: «Я прошу вас быть твердо убежденным в том участии, какое я принимаю в Вашем Величестве и в целости вашей империи». Талейран, со своей стороны успокоил австрийцев: «Теперь Александра нельзя увлечь против вас. Со времени Аустерлицкой битвы отношения между Александром и Австрией не складывались более благоприятно. Только от вас самих и от вашего посланника в Петербурге будет зависеть снова завязать с Россией столь же близкие отношения, какие существовали до Аустерлица. Только один этот союз может спасти остатки независимости Европы».

Наполеон не достиг своей главной цели, состоявшей в том, чтобы дипломатически парализовать Австрию при помощи России и предотвратить новую войну в Германии. Поэтому он отказался исполнить просьбу Александра о возвращении прусскому королю крепостей на Одере и согласился только сбавить Пруссии часть контрибуции, дав Фридриху-Вильгельму «милостыню» в двадцать миллионов. В общем, Эрфуртский договор был для Наполеона половинным успехом — почти поражением. Россия закрепляла за собой новые приобретения и сохраняла средства нажима на беспокойного союзника.