Отъезд Александра из Петербурга состоялся 2 сентября 1808 года. Императрица-мать Мария Федоровна со слезами отговаривала сына от этой поездки: в ее кругу были уверены, что в Эрфурте повторятся недавние байоннские события, и царь будет захвачен, подобно испанским Бурбонам. Выразителем этих настроений был князь Чарторийский, подавший царю конфиденциальную записку, в которой предупреждал: «Я думаю, что ваши теперешние отношения с французским правительством окончатся самым печальным образом для Вашего Величества». Далее он рисовал мрачную картину последствий нового военного столкновения с Наполеоном: «И тогда, вторгнувшись в Россию, к тому же разоренную блокадой, он потребует польских провинций, восстановит Польшу, объявит свободу крестьянам, раздробит империю на отдельные королевства. Что тогда станет с Россией? Какова будет участь Вашего Величества и всей вашей семьи? Вспомните, что произошло в Испании!»
Начало путешествия было невеселым. В Кенигсберге царю пришлось выслушать долгие жалобы прусского министра Штейна[66] на ненасытное властолюбие Наполеона.
— Поверьте, я сделаю все, что смогу, — заверил его Александр.
За Вислой царя встречали уже одни французские войска. В Фридберге его приветствовал маршал Ланн, который донес императору: «Нет таких приятных вещей, которых он не сказал бы мне, имея в виду Ваше Величество. Он повторял мне часто и от души: я очень люблю императора Наполеона и дам ему доказательства этого при каких угодно обстоятельствах».
15 сентября Александр прибыл в Эрфурт. Наполеон со свитой встретил его за городскими воротами. Подъехав на лошади к царскому экипажу, французский император спешился и обнял вышедшего из коляски русского государя. Затем оба верхом въехали в город под гул орудий и звон колоколов, приветствуемые криками гвардии: «Да здравствуют императоры!». Наполеон проводил Александра до отведенного ему дома — лучшего здания в Эрфурте, принадлежавшего фабриканту Трибелю.
В последующие дни императоры были неразлучны — катались верхом, присутствовали на маневрах, делали смотры войскам. Со стороны казалось, что это «два молодых человека хорошего общества, у которых общие удовольствия, и между которыми нет никаких секретов» (воспоминания генерала Тьебо). Однажды, когда Александр забыл надеть шпагу, Наполеон предложил ему свою. «Я никогда не обнажу ее против Вашего Величества», — сказал царь, принимая ее. Называя друг друга братьями, императоры всячески подчеркивали свою близость перед баварским, саксонским, вюртембергским королями и прочими немецкими государями, испеченными на fabrique de sires[67]. Эта нахлынувшая в Эрфурт раболепная толпа низкопоклонничала перед Наполеоном. «Я не видал, чтобы хоть одна рука с достоинством погладила гриву льва», — вспоминал Талейран.
Вечером императоры снова встречались в театре. Здесь Александр впервые увидел игру великого Тальма, олицетворявшего славу Франции в мире искусства, подобно тому как Наполеон олицетворял ее в мире войны и политики.
«Зрелище — петля, чтоб заарканить совесть короля», — говорит Гамлет. На представлении Вольтерова «Эдипа», когда Тальма в роли Филоктета[68] выразительно произнес: «L`amitee d`un grand homme est un bienfait des dieux»[69], — Александр повернулся к сидевшему слева Наполеону и демонстративно пожал ему руку. Этот жест был понят окружающими, как знак торжественного возобновление Тильзитского союза.
Эрфуртские увеселения были прерваны поездкой в Веймар, чья герцогская династия состояла в родстве с русским императорским домом. За торжественным обедом Наполеон, окруженный императорами, королями и князьями, начал одну из своих фраз словами: «Когда я был артиллерийским поручиком…». Из Веймара бывший поручик свозил своих гостей на поле Йенской битвы, где безжалостно афишировал самую грандиозную их своих побед, лично объясняя на месте ход сражения. Затем венценосное общество вернулось в Эрфурт, чтобы возобновить монотонную череду приемов, обедов, смотров и театральных представлений.
Наполеон сообщал Жозефине: «Все идет хорошо. Я доволен Александром, он должен быть доволен мной. Будь он женщиной, я, наверное, влюбился бы в него».
Александр писал сестре Екатерине: «Бонапарт принимает меня за глупца. Но хорошо смеется тот, кто смеется последним. А я уповаю на Бога».
Демонстрация братства двух императоров прикрывала серьезные разногласия между ними. Правда, насчет восточных планов удалось кое-как столковаться: хотя раздел Турции пришлось отложить на неопределенное время, Наполеон нехотя согласился уступить России дунайские княжества. В награду за это он требовал, чтобы Александр «показал зубы» Австрии: сделал ей строгое внушение и сосредоточил войска на границе Галиции. Твердая позиция России в выполнении союзных обязательств перед Францией, конечно, заставила бы Австрию отступить, однако Александр выдвигал множество возражений, пытаясь главным образом связать свою помощь Франции с полным выводом ее войск из Пруссии. Но здесь уже Наполеон становился на дыбы: