Наполеон уехал из Шенбрунна ночью, сразу после подписания договора. Он серьезно опасался за свою жизнь после того, как накануне, 12 октября, во время парада французских войск, в толпе любопытных был схвачен молодой человек, чересчур настойчиво пытавшийся пробраться поближе к Наполеону. При обыске под платьем у него был обнаружен кухонный нож, завернутый в бумагу. На допросе арестованный назвался Фридрихом Штапсом, сыном протестантского пастора из Наумбурга, и заявил, что намеревался убить Наполеона. Юный террорист, совсем еще мальчик, с нежным, почти девичьим лицом, вызвал у императора жалость.
— За что вы хотели меня убить? — спросил он.
— Я считаю, что пока вы живы, моя родина и весь мир не будут знать свободы и покоя, — был ответ.
— Я вас помилую, если вы попросите у меня прощения.
— Я не хочу прощения, я очень жалею, что мне не удалось вас убить.
— Черт побери! Кажется, для вас преступление ничего не значит?
— Убить Вас не преступление, а долг.
— Ну, а если я вас все-таки помилую, будете вы мне благодарны?
После долгого молчания Штапс произнес:
— Нет, я все равно вас убью.
«Наполеон остолбенел», — вспоминает очевидец, адъютант императора генерал Рапп, который и схватил Штапса. Лейб-медику Корвизару было поручено освидетельствовать душевное состояние арестованного, но тот констатировал его полную вменяемость. Тем не менее префекту полиции велено было распространить слух, что Штапс сумасшедший.
— Вот плоды иллюминатства, которым заражена Германия, — воскликнул Наполеон, когда Штапса увели. — Но с этим ничего не поделаешь: пушками секты не истребишь! Узнайте, как он умрет, и доложите мне.
Штапс умер, как герой. Приговоренный к расстрелу, он выкрикнул перед смертью: «Да здравствует свобода! Да здравствует Германия!»
Когда-то, в далеком 1793 году, якобинствующий поручик Бонапарт писал: «Если бы даже отец мой захотел быть тираном, я заколол бы его кинжалом!» Но то были всего лишь слова, а теперь Наполеон словно увидел себя, оставшегося верным республиканским идеям. «Этот несчастный не выходит у меня из головы, — признавался император. — Когда я о нем думаю, мысли мои теряются… Это выше моего разумения!»
Вернувшись в Париж, Наполеон попытался скрепить союз с Россией династическим браком. Коленкур, напомнивший в ноябре царю о видах своего повелителя на великую княжну Анну, услышал в ответ, что если бы дело зависело от одного его, Александра, желания, то он получил бы положительный ответ, не выходя из кабинета.
— Cette idee me sourit[74], — сказал Александр, но попросил десятидневной отсрочки, чтобы переговорить по этому вопросу с Марией Федоровной. Императрица-мать выдвинула требование, чтобы в Тюильри был православный священник и православная домовая церковь, так как русские принцессы никогда не меняют своей веры. Когда Наполеон согласился и на это, потребовалась новая отсрочка, чтобы уладить дела с принцем Саксен-Кобургским, который уже считался женихом Анны, затем возникли другие препятствия: Александр пытался поставить свое окончательное согласие на брак в зависимость от уступчивости Наполеона в немецком и польском вопросах и т. д. В конце концов решительный ответ был дан, и этот ответ был отрицательный. Наполеону ставили на вид один параграф его собственного кодекса, согласно которому разведенному лицу запрещалось жениться в течение двух лет после развода. Как же может нарушить это правило император, обязанный стоять на страже закона, задавался вопросом Александр.
В это время Австрия, движимая страхом перед возможным упрочением франко-русского союза, стоившим ей утраты лучших земель, неожиданно изъявила готовность отдать Наполеону руку одной из эрцгерцогинь. Наполеон, словно сказочный герой, все-таки добыл себе «царевну». В конце 1809 года французский император отправил в Петербург курьера передать, что он «предпочел австриячку», эрцгерцогиню Марию-Луизу. Русский посол в Париже перешел на вторые роли, уступив свое место австрийскому послу.
Клеменс Венцель Непомук Лотар, князь Меттерних-Виннебург происходил из древней и богатой дворянской семьи. Его отец, офицер-бонвиван, и мать, красавица-кокетка, снабдили его внешностью лощеного светского красавца (светлые волосы, голубые глаза и холодная улыбка), знатным именем и сильными страстями. Меттерних был человек увлекающийся. Им владели три страсти: к политике, к женщинам и к собственности. Политикой он начал заниматься по воле случая, так как в молодости, будучи студентом Страсбургского университета (где обучался и Талейран, его будущий союзник и единомышленник), отдавал предпочтение химии и медицине, однако с легкостью баловня фортуны оставил университетские занятия. Благодаря его страсти к политике, владеющей им на протяжении тридцати восьми лет, европейская дипломатия стала использовать понятия «политика союзов», «политика европейского равновесия», «политика европейской безопасности». Женщинами он занимался несколько дольше; он пережил трех жен и дал отставку множеству любовниц. Что касается собственности, то о ней Меттерних не забывал никогда.