В Эрфурте Меттерних и Талейран впервые протянули друг другу руки. «Я смотрю на ваши интересы, как на свои», — уверил австрийца его французский коллега. В доказательство своих слов Талейран, после бурной сцены с Наполеоном в Париже, предложил Меттерниху свои услуги. Франко-австрийский союз был скреплен ими за спинами их владык.
Разгром Австрии пошел Меттерниху на пользу — он стал министром иностранных дел. Самым крупным его (и Талейрана) дипломатическим успехом в эти годы было «разоружение» Наполеона перед Австрией — его брак с Марией-Луизой. Уверенный в себе, как никогда, Меттерних стал превращаться в спесивого политикана. Отныне он хотел стоять во главе событий. Наполеон отнесся к его притязаниям снисходительно: «Меттерних — почти государственный муж, ибо он отлично врет».
В июле 1810 года между Наполеоном и Меттернихом состоялся первый разговор на тему о совместных действиях против России. Меттерних прямо спросил императора: намерен ли он соблюдать эрфуртские соглашения, и не согласится ли он сделать совместное с Австрией заявление, чтобы спасти придунайские княжества от владычества России.
Наполеон ответил, что тяготится своими обязанностями по отношению к России.
— Но вы знаете, — продолжил он, — что вынудило меня к этому. Если вы хотите объявить войну России, то я не буду вам препятствовать. Я приму на себя обязательство оставаться нейтральным. Если русские потребуют от Турции больше, чем им предоставляет договор, то я сочту себя свободным от моих обязательств перед императором Александром, и Австрия сможет вполне рассчитывать на меня.
В секретной записке об отношениях Франции и России, составленной несколькими месяцами раньше, Наполеон был еще более откровенен: в ней говорилось, что ввиду неизбежного сближения России и Англии союз Франции и России подходит к концу и война против бывшего союзника становится настоятельной потребностью для упрочения первенствующего положения Франции в Европе.
Пора тильзитской дружбы близилась к концу. Наполеон, получивший в Вене новую точку опоры своей власти над Европой, все меньше нуждался в союзе с Россией.
Иные люди хороши на
Новое свидание с Наполеоном, как ни странно, косвенным образом способствовало оживлению преобразовательных начинаний в России. Отправляясь в Эрфурт, Александр взял с собой Сперанского для докладов по гражданским делам. Сперанский, отлично владевший французским языком, много беседовал в Эрфурте с наполеоновским окружением и даже с самим императором о внутреннем устройстве Франции. Передавали, что Наполеон обратил на него внимание и как-то сказал Александру: «Не угодно ли вам, государь, поменять мне этого человека на какое-нибудь королевство?» Из этих бесед Михаил Михайлович вынес убеждение, что во Французской империи наилучшим образом соединены самодержавная власть императора, дееспособность государственного аппарата и права граждан. Раз на балу Александр спросил его:
— Как нравится тебе заграницей?
— Мне кажется, — ответил Сперанский, — что здесь лучше учреждения, а у нас — люди.
— Это и моя мысль, — сказал царь. — Воротившись домой, мы с тобой много об этом говорить будем.
Действительно, по возвращении в Петербург, Сперанский был назначен товарищем министра юстиции для занятий в комиссии составления законов. Вскоре все высшее управление делами империи сосредоточилось у него в руках.
Впечатлительного, легко увлекающегося Александра подкупило обаяние ума Сперанского, блестящего и холодного, как лед. (Аракчеев в минуту злобы сказал: «Если бы у меня была треть ума Сперанского, я был бы величайшим человеком».) Царь и попович замечательно подходили друг другу. Александр был человек нетерпеливый, импульсивный, несколько беспорядочный; статс-секретарь был методичен и неутомим, он приводил в систему идеи, иногда бессвязные, своего государя (правильнее будет сказать, что у обоих было больше политических схем, чем идей). Сперанский обладал не только философским, но и необыкновенно крепким умом, что, вообще, является редкостью. Ночные бдения над книгами не прошли даром: упорная работа над отвлеченными понятиями сообщила его мышлению необыкновенную энергию и гибкость, благодаря чему Сперанскому легко давались самые причудливые комбинации идей; но одновременно эти же качества его ума превратили его в воплощенную, ходячую систему. Кабинетный, всеобъемлющий ум Сперанского смотрел на Россию, как на чистую грифельную доску, на которой можно чертить какие угодно планы и схемы. Этот выходец из народа, прошедший суровую жизненную школу, совершенно не принимал во внимание ни особенностей государственной жизни этого народа, ни конкретных исторических условий его бытия. Чтобы ввести будущее в настоящее, он готов был сделать второй шаг, не сделав первого.