Новый, 1812 год — год високосный — русское общество встретило весело и шумно. Балы и эрмитажи при дворе, увеселительные собрания у министров и послов следовали беспрерывно одни за другими. По словам современника, «все плясало, кружилось и веселилось, между тем как военные приготовления делались по всей России» (Ф.Я. Миркович, конногвардеец).
Провинция не отставала от столиц. «Всю осень и всю зиму мы провели очень весело, — вспоминает И.Р. Дрейлинг, прапорщик Малороссийского кирасирского полка. — Во всех дворянских семьях наперерыв давались рауты, за ними следовали вечера и балы, на которых мы старались превзойти друг друга в мазурке».
И все же в этом всеобщем веселье явственно сквозила наигранность и нарочитость. Ни для кого не было секретом, что истекают последние мирные дни. Будущее страшило и завораживало одновременно, порождая у армейской молодежи исступленные восторги («воинственный энтузиазм доходил до высшей степени», — свидетельствует Ф.Я. Миркович), а у людей опытных — «надежду на успех, на возрождение отечественного достоинства и славы имени русского», — по воспоминаниям князя С.Г. Волконского, в то время кавалергардского ротмистра.
Последовавший затем Великий пост обратил мысли на более серьезный лад. К лету предчувствие близкой военной грозы разлилось в воздухе. А перед грозой воздух душен и дышится тяжело. Князь П.А. Вяземский впоследствии писал, вспоминая те дни: «Наполеон… был равно страшен и царям, и народам. Кто не жил в эту эпоху, тот знать не может, догадаться не может, как душно было жить в это время. Судьба каждого государства, почти каждого лица более или менее, так или иначе, не сегодня, так завтра зависела от прихотей тюильрийского кабинета, или от боевых распоряжений наполеоновской главной квартиры. Все были как под страхом землетрясения или извержения огнедышащей горы. Вся Европа задыхалась от этого страха. Никто не мог ни действовать, ни дышать свободно».
О том же — и едва ли не теми же словами — писали и другие современники. Читая их, так и видишь — с запада, по пояс в грозовых тучах, зажав в кулаке пучок молний, на Россию надвигается могучий исполин. «Кто не жил во времена Наполеона, тот не может вообразить себе степени его нравственного могущества, действовавшего на умы современников. Имя его было известно каждому и заключало в себя какое-то безотчетное понятие о силе без всяких границ» (А.И. Михайловский-Данилевский, адъютант М.И. Кутузова, военный историк). Генерал П.X. Граббе даже спустя полвека, на закате жизни, отчетливо помнил тревожные предчувствия тех дней: «Припоминая себе это время, я нахожу в собственных и в чужих впечатлениях что-то похожее на ощущения, предшествующие разрушительному урагану. Воздух казался душен. Тучи собирались на разных точках Европы <…>. Чувство неясное непрочности всего существующего наполняло сердца».
Итак, в 1812 году судьбы мира находились в руках одного человека, чье имя вызывало у людей мысли о роке или провидении, вселяя в сердца почти священный ужас, зачастую смешанный с неистовым обожанием.
Впрочем, имен у него к тому времени было много: Божий посланник, новый Мессия, великий человек, освободитель народов и их же поработитель, сын Революции, маленький капрал, Робеспьер на коне, разбойник, корсиканский людоед, враг рода человеческого, апокалипсический зверь из бездны, антихрист, Аполлион-Губитель[83], узурпатор, тиран…
Он готовился присоединить к ним еще одно, последнее — властелин мира.