Бернадот горячо возразил, что слово Александра для него важнее всякого залога. Царь пожал ему руку со словами, что никогда не забудет столь высокого доверия. Принц не только отказался от своих требований, но даже предложил усилить корпус Витгенштейна шведскими войсками, предназначенными для оккупации Норвегии.
— Ваш поступок прекрасен, но могу ли я принять такое предложение? — воскликнул Александр. — Если я сделаю это, то каким образом вы получите Норвегию?
— Если успех будет на вашей стороне, — ответил Бернадот, — я получу ее — вы сдержите ваше обещание. Если же вы будете побеждены, Европа подвергнется порабощению, все государи будут подчинены произволу Наполеона, и тогда лучше быть простым пахарем, чем царствовать на подобных условиях.
Царь принял помощь и в свою очередь, чтобы не остаться в долгу, предложил Бернадоту 35-тысячный русский десант для совместных действий с шведскими войсками против французских войск в Германии. К счастью, Бернадот отклонил это предложение.
Вообще стремление быть любезным порой заводило Александра слишком далеко — дальше, чем бы он хотел, и чем это было нужно для интересов России. Так, помимо странной мысли послать для обороны шведских границ целую армию, (это в то время, когда у Кутузова был на счету каждый солдат, а Наполеон подходил к Москве!), Александр совершил еще один легкомысленный шаг — обнадежил Бернадота возможностью сменить Наполеона на престоле Франции, что совпадало с тайной мечтой честолюбивого маршала. Этот неосторожный жест привел ко многим недоразумениям в 1814 году.
В Петербурге царя ожидал английский посланник генерал Вильсон, прибывший из главной квартиры русской армии с весьма странным поручением. Он назвал себя
Судя по всему, Вильсон выражал мнение военачальников, вроде Багратиона, Ермолова и Платова, недовольных Барклаем (Платов, например, заявил Барклаю после оставления Смоленска, что отныне считает позором носить русский мундир!) Правда, еще вероятнее, что он был уполномочен не столько русской армией, сколько Англией, где все еще не верили в решимость царя продолжать войну не на жизнь, а на смерть, и, видимо, решили укрепить ее, пускай и путем шантажа.
Действительно, слова Вильсона произвели на Александра сильное впечатление — в продолжение речи генерала он несколько раз менялся в лице. Связать смысл сказанного с угрозой нового 11 марта было нетрудно. Когда Вильсон замолчал, Александр отошел к окну и минуты две безмолвствовал. Впрочем, он скоро взял себя в руки. Приняв обычный любезный вид, царь подошел к Вильсону, обнял его и сказал:
— Вы единственный человек, от которого я мог выслушать это сообщение. Но вам не трудно понять, в какое тяжелое положение вы поставили меня, — меня, государя России! Я должен был выслушать это. Но армия заблуждается относительно Румянцева: никогда он не советовал мне покориться Наполеону, и я не могу не питать к нему особенного уважения, так как он один никогда ничего не просил у меня, между тем как все прочие, находящиеся на моей службе, беспрестанно добиваются почестей, денег или преследуют частную выгоду для себя или для своих родных. Я не могу напрасно пожертвовать им. Впрочем, приезжайте ко мне завтра, я должен собраться с мыслями, прежде чем отправить вас обратно с ответом. Я прекрасно знаю генералов и офицеров, окружающих вас. Они полагают, что исполнили свой долг; я убежден в этом и нисколько не опасаюсь, чтобы они могли задумать непозволительные планы, противные моей власти. Но, к сожалению, лишь немногие из окружающих меня лиц получили надлежащее воспитание и отличаются твердостью правил; двор моей бабки испортил воспитание во всей империи, ограничив его изучением французского языка, французского ветрогонства и пороков и, в особенности, азартных игр. Немного у меня таких, на кого я мог бы положиться с уверенностью; всюду увлечения, и я должен, по возможности, не быть податливым. Но я подумаю обо всем, что вы сказали мне.
С этими словами царь обнял Вильсона еще раз и назначил ему аудиенцию на следующий день.
При их новой встрече Александр уже полностью владел собой, на его лице и в его речах не было ни тени вчерашней растерянности. Он встретил Вильсона добродушно-шутливым приветствием, назвав его «послом бунтовщиков», и затем сказал: