«После столь кровопролитного, хотя и победоносного с нашей стороны, от 26 августа, сражения, — писал Кутузов, — должен я был оставить позицию при Бородине по причинам, о которых имел счастие донести вашему императорскому величеству. После сражения того армия была весьма ослаблена. В таком положении приближались мы к Москве, имея ежедневно большие дела с авангардом неприятельским, и на сем недальнем расстоянии не представилось позиции, на которой мог бы я с надежностью принять неприятеля. Войска, с которыми надеялись мы соединиться, не могли еще придти[104]; неприятель же пустил две новые колонны… стараясь действовать на тыл мой от Москвы, а потому не мог я никак отважиться на баталию, которой невыгоды имели бы последствием не только разрушение армии, но и кровопролитнейшую гибель и превращение в пепел самой Москвы. В таком крайне сумнительном положении, по совещанию с первенствующими нашими генералами, из которых некоторые были противоположного мнения, должен я был решиться попустить неприятеля взойти в Москву, из коей все сокровища, арсенал и все почти имущества, как казенные, так и частные, вывезены, и ни один почти житель в ней не остался. Осмеливаюсь всеподданнейше донести вам, всемилостивейший государь, что вступление неприятеля в Москву не есть еще покорение России. Напротив того, с армиею делаю я движение по Тульской дороге. Сие приведет меня в состояние прикрывать пособия, в обильнейших наших губерниях заготовленные… Теперь, в недальнем расстоянии от Москвы собрав свои войска, твердою ногою могу ожидать неприятеля и пока армия вашего императорского величества цела и движима известною храбростию и нашим усердием, дотоле еще возратная потеря Москвы не есть потеря Отечества. Впрочем, ваше императорское величество всемилостиво согласиться изволите, что последствия сии неразрывно связаны с потерею Смоленска и с тем расстроенным совершенно состоянием войск, в котором я оные застал».
Донесение Кутузова привез полковник граф Александр Францевич Мишо де Боретур, пьемонтский эмигрант на русской службе, пользовавшийся доверием государя. Он был немедленно препровожден к царю. Взглянув на скорбное лицо курьера, Александр спросил:
— Вы, вероятно, привезли печальные вести, полковник?
— К несчастью, государь, весьма печальные: Москва нами оставлена.
— Как! Разве мы проиграли сражение или мою древнюю столицу отдали без боя?
— Государь, — ответствовал Мишо, — окрестности Москвы не представили, к сожалению, выгодной позиции для сражения с слабейшими против неприятеля силами и потому фельдмаршал Кутузов был уверен, что избрал спасительную меру, сохранив вашему величеству армию, гибель которой не могла бы спасти Москвы, но имела бы самые пагубные последствия. Теперь же армия, получив все назначенные вашим величеством подкрепления, которые я всюду встречал по дороге, будет иметь возможность начать наступательные действия и заставить раскаяться неприятеля, дерзнувшего проникнуть в сердце вашей империи.
— Вступил ли неприятель в Москву? — спросил Александр.
— Да, государь, и в эту минуту она уже превращена в пепел. Я оставил ее объятую пламенем.
Слезы показались на глазах Александра.
— Боже мой, сколько несчастий! — воскликнул он. — Какие печальные вести вы мне сообщаете, полковник!
— Не огорчайтесь сильно, государь, армия вашего величества ежедневно умножается.
Царь промокнул платком глаза и глубоко вздохнул.
— По всему вижу я, что Провидение ожидает от нас великих жертв, в особенности же от меня, и я готов покориться Его воле. Но скажите мне, Мишо, в каком настроении оставили вы армию, когда она узнала, что моя древняя столица оставлена без выстрела? Не подействовало ли это на дух войск? Не заметили ли вы в солдатах упадка мужества?
Испросив разрешение говорить откровенно, Мишо сказал:
— Государь, сердце мое обливается кровью, но я должен признаться, что оставил армию — начиная от главнокомандующего и до последнего солдата — в неописанном страхе…
— Что вы говорите, Мишо! — ужаснулся Александр. — Отчего происходит этот страх? Неужели мои русские сокрушены несчастьем?
— О нет, государь, — продолжил лукавый пьемонтец, довольный тем, что его нехитрый словесный маневр удался, — они только боятся, чтобы ваше величество, по доброте вашего сердца, не заключили мира. Сами они горят желанием сразиться и доказать вам свою храбрость и преданность.