— Полковник, вы облегчили мое сердце! — ожившим голос сказал Александр, ударив Мишо по плечу. — Вы успокоили меня. Возвращайтесь же в армию, скажите нашим храбрецам, скажите моим верноподданным всюду, где вы будете проезжать, что если у меня не останется ни одного солдата, то я сам стану во главе любезного мне дворянства и добрых моих крестьян, буду сам предводительствовать ими и пожертвую всеми средствами моей империи. Россия предоставляет мне более ресурсов, чем полагает неприятель. Но если Божественным Промыслом предназначено роду моему не царствовать более на престоле моих предков, то испытав все средства, которые будут в моей власти, я отращу себе бороду до сих пор (он указал рукой на грудь) и лучше соглашусь питаться хлебом в недрах Сибири, нежели подписать позор моего отечества и дорогих моих подданных, жертвы коих умею ценить! Провидение испытывает нас: будем надеяться, что оно нас не оставит.
Он в волнении зашагал по комнате; лицо его пламенело.
— Полковник Мишо, — вдруг сказал он, остановясь, — запомните то, что я теперь скажу вам: Наполеон или я, он или я — но вместе мы царствовать не можем. Я узнал его: он более меня не обманет.
Письмо Наполеона от 8 сентября, в котором французский император отклонял от себя ответственность за сожжение Москвы, было оставлено без ответа. В то же время Александр поспешил заверить своих союзников, что война продолжается.
«Потеря Москвы дает мне случай представить Европе величайшее доказательство моей настойчивости продолжать войну против ее угнетателя. После этой раны все прочие ничтожны. Ныне более чем когда-либо я и народ, во главе которого я имею честь находиться, решились стоять твердо и скорее погрести себя под развалинами империи, нежели примириться с Аттилою новейших времен».
Между тем в малодушных советах не было недостатка: великий князь Константин Павлович, Румянцев, Аракчеев выражали сомнение в успехе дальнейшей борьбы. Но Александр оставался непреклонен. «Император тверд и слышать не хочет о мире», — записал в эти дни французский эмигрант Жозеф де Местр. Царь распорядился привлечь все наличные силы для защиты Петербурга и Кронштадта, балтийский флот был предоставлен в распоряжение Англии. Ему пришлось бороться с паническими настроениями не только при дворе, но и в своей семье. Марии Федоровне, которая хотела уехать из Петербурга, так как считала, что Наполеон со дня на день займет столицу, Александр сказал:
— Государыня, я прошу вас, как сын, а как государь — приказываю вам остаться.
Неожиданную поддержку Александр обрел в своей супруге, императрице Елизавете Алексеевне, которая целиком разделяла его непримиримость. Еще 28 августа она писала своей матери, маркграфине Амалии: «С той минуты, как Наполеон перешел границу, точно электрическая искра распространилась по всей России, и если бы при ее громадном протяжении было возможно, чтобы это сделалось известным одновременно во всех концах империи, то раздался бы такой грозный крик негодования, который долетел бы, как мне кажется, до края вселенной. По мере того, как Наполеон будет продвигаться вперед, это чувство будет усиливаться все более. Старики, потерявшие все или почти все свое состояние, говорят: мы найдем средства к жизни, все предпочтительнее постыдного мира. Женщины, у которых все близкие находятся в армии, считают опасности, коим те подвергаются, лишь второстепенными и опасаются только мира. Этот мир, который был бы смертельным приговором России, к счастью, не может быть заключен; император не допускает и мысли о нем, а если бы даже он желал его, то не мог бы осуществить своего желания. Вот прекрасная героическая сторона нашего положения». Последние годы отношения супругов ограничивались рамками приличий, в них не было интимной теплоты. Теперь же Елизавета Алексеевна сделала первый шаг к примирению и всячески старалась утешить Александра и поддержать в нем решимость. «Это его тронуло, — вспоминает фрейлина графиня Эдлинг, — и в дни страшного бедствия в их сердца пролился луч взаимного счастия».