— Это мне знакомо. Если только мы начнем отступать, то не остановимся на Эльбе, но перейдем также и за Вислу. При таком образе действий я снова вижу себя в Мемеле.
А когда царь ушел, он вскочил с постели, подошел к окну и заметил, как бы про себя:
— То же самое, как и при Ауерштедте.
Он успокоился только тогда, когда раненый генерал Шарнхорст убедил его в необходимости сохранить союз с Россией.
На рассвете 21 апреля штабс-капитан свиты его императорского величества Александр Иванович Михайловский-Данилевский был послан Александром к Витгенштейну узнать о распоряжениях по армии на предстоящий день. После долгих поисков он обнаружил главнокомандующего возле одного из бивуаков и получил ответ, что так как в армии находится государь, то он, Витгенштейн, ожидает приказаний его величества. Таким образом, армия больше двенадцати часов находилась без руководства. Возвратившись и доложив царю о положении дел, Михайловский-Данилевский получил приказ отвезти Милорадовичу приказ возглавить арьергард.
Союзная армия продолжила отступление. Было решено переправиться на правый берег Эльбы. Вскоре мимо Михайловского-Данилевского промчались в клубах пыли коляски Александра и его свиты. Волконский на минуту остановил свой экипаж и, бросив Михайловскому-Данилевскому: «Запиши в реляции, что мы идем фланговым маршем», — покатил дальше. «Какова должна быть история, основанная на подобных материалах, — подумал будущий историограф заграничного похода русской армии, — а к сожалению, большая часть истории не имеет лучших источников».
Действительно, в официальной реляции Люценское сражение было представлено как победа. Витгенштейн получил Андреевскую ленту, а прусский маршал Блюхер — Георгия второй степени.
Витгенштейн остановил армию на дороге из Дрездена к Бреславлю, у Бауцена, заняв грозную позицию, на которой когда-то с успехом сражался против французов Фридрих II: с юга ее обрамляли утесистые склоны Исполиновых гор, с севера — необозримые болота, поперек дороги путь противнику преграждали две стремительных речки с крутыми берегами, а позади находилось плато Гогенкирхен, укрепленное многочисленными селами. Бауценская позиция, господствовавшая над дорогой, представляла собой настоящую арену, со всех сторон окруженную естественными и искусственными преградами. Подкрепления, которые привел Барклай де Толли, увеличили силы союзников, потерявших в предыдущем сражении около 20 тысяч человек, до 70 тысяч.
Наполеон, осмотрев позицию, решил вести сражение два дня. 8 мая он оттеснил союзников за первую реку; на следующий день оставалось прорвать их оборону на второй реке и овладеть плато Гогенкирхен.
В пять часов утра 9 мая Александр и Наполеон одновременно прибыли на поле боя и весь день оставались на виду друг у друга, заняв со своими штабами два противоположных холма. Витгенштейн, в отличие от маршалов Наполеона, тоже ни разу не подъехал к войскам.
Сражение было жаркое и упорное, однако после полудня перевес французов стал очевиден. В четыре часа генералы предложили Александру прервать сражение. Раздосадованный Александр вскочил в седло.
— Я не желаю быть свидетелем этого поражения. Прикажите отступать, — сказал он Витгенштейну и дернул поводья.
К ночи сражение утихло. С обеих сторон из строя выбыло 30 тысяч человек, в том числе около 12 тысяч французов. Преследование снова не было. «Как! — с горечью воскликнул Наполеон. — Такая бойня и никаких результатов! Ни одного пленного! Эти люди не оставят мне и гвоздя!» Французские солдаты вздыхали, что они все сложат головы — их удручало то, что, постоянно побеждая, они тем не менее должны были драться вновь и вновь.
Союзные армии отступили к Рейхенбаху. Александр ехал шагом, утешая отчаявшегося Фридриха-Вильгельма.
— Я ожидал иного! — жаловался прусский король. — Мы надеялись идти на запад, а идем на восток!
Александр отвечал, что, несмотря на поражение, ни один батальон армии не расстроен вконец и что, глядишь, дела с Божьей помощью пойдут лучше.
— Если Бог благословит наши общие усилия, — вздохнул Фридрих-Вильгельм, — то мы должны будем сознаться перед лицом всего света, что Ему одному принадлежит слава успеха.
Царь горячо пожал ему руку и сказал, что всецело разделяет его чувства.