День начинался с того, что представители обеих сторон сходились, чтобы осведомиться о здоровье русского и французского государей. Время до обеда посвящалось смотрам и учениям французских войск, расположенных под Тильзитом, на которые Наполеон приглашал Александра и иногда Фридриха-Вильгельма, с которым, однако, почти не разговаривал и обращался крайне грубо. Зато русского государя французские солдаты встречали с теми же почестями, что и самого Наполеона. На этих смотрах выяснилось, что Александр знал наперечет все полки французской армии, и прежде, чем Наполеон успевал называть маршировавшие воинские части, Александр распознавал мундиры и сам объявлял ее полковой номер.
Вернувшись в город, Наполеон задерживал Александра у себя, посылая курьера в дом Царя за сменным мундиром, а порой снабжая Александра собственными галстуками и носовыми платками. Однажды Царь обратил внимание на великолепный золотой несессер французского императора, который тут же был подарен гостю.
Обедал Александр у Наполеона. За стол, к которому часто приглашались прусский король, великий князь Константин и Мюрат, садились в восемь часов вечера. Потом следовал короткий отдых, чтобы дать время уехать Фридриху-Вильгельму, а в десять часов императоры снова сходились, уединялись в кабинете Наполеона и до полуночи кроили и перекраивали карту Европы.
Главным предметом разногласий служила Пруссия. Наполеон предлагал ее поделить, прочертив границу между Французской и Российской империями по Висле. Пруссия, по его словам, должна была прекратить свое историческое бытие: «Подлый король, подлая нация, подлая армия, держава, которая всех обманывала и которая не заслуживает существования». Александр ласково улыбался в ответ, однако твердо просил французского императора, несмотря на все эти предосудительные качества Пруссии, все же кое-что оставить его личному другу, прусскому королю.
Для поправления безнадежных прусских дел к переговорам была привлечена прекрасная Луиза: по замыслу министров Фридриха-Вильгельма она должна была обратиться к сердцу Наполеона как жена и как мать, выпросив назад хотя бы Магдебург и еще кое-какие земли. Через час после ее приезда французский император прискакал к дому Фридриха-Вильгельма и с хлыстом в руке вбежал по лестнице в королевские покои. Луиза вздыхала и умоляла, Наполеон сыпал комплиментами, но выйдя от нее, сказал:
— Я ничего не сделаю ради прекрасных глаз прусской королевы.
Александру вновь пришлось опустить забрало. Он уже вполне овладел собой и источал неотразимое очарование, за которым, однако, скрывалась мужественная твердость и решимость. Напрасно Наполеон искушал его, показывая на карте прусские области: «Вот что мне нужно, остальное принадлежит вам», — царь требовал сохранить Пруссию как независимое государство, пускай и ценой потери значительной части бывших владений. Он был так настойчив, что, по его собственным словам, порой забывал о том, что он русский. В конце концов Наполеон смирился с мыслью о дальнейшем существовании Пруссии. Прусскому министру Гольцу он заявил:
— Ваш король всем обязан рыцарской привязанности к нему императора Александра: без него династия короля лишилась бы престола, и я бы отдал Пруссию брату моему Жерому. При таких обстоятельствах ваш господин должен считать одолжением с моей стороны, если я что-либо оставлю в его владении.
Ночные беседы с Наполеоном над картой мира изменили отношение Александра к политике Екатерины. Если раньше он порицал ее, то теперь стал проявлять гораздо больший интерес к роли России на Востоке. Наполеон настойчиво направлял внимание царя на Турцию:
— Надо покончить с государством, которое дальше не может существовать.
Французский император предлагал России все Балканы, за исключением Константинополя, ибо «обладание Константинополем дает господство над вселенной» (на языке Наполеона это называлось «дружески оттеснить Россию в Азию»). Отныне мысль Александра настойчиво заработала в направлении приобретения для России проливов, этих, по его словам, «ключей от своего дома».
Кроме того, Наполеон натравливал царя на Швецию, которая, как он предвидел, не присоединится добровольно к континентальной блокаде Англии. Он внушал Александру, что Швеция — естественный «географический противник» России и предлагал царю овладеть Финляндией.
— Правда, шведский король ваш союзник, — говорил он, — но тогда тем более он должен следовать вашей политике или испытать на себе последствия своего упрямства. Петербург слишком близок к финляндской границе. Русские красавицы в Петербурге не должны более слышать из своих дворцов грома шведских пушек.
Платой за Балканы и Финляндию должно было стать присоединение России к континентальной блокаде Англии.