В штаб-квартире русского главнокомандующего царила растерянность, «все были в полной тревоге, как будто через полчаса должно было наступить светопреставление» (Денис Давыдов). В армии пробудился ропот. «Полковники и офицеры, — сообщал князь А.Б. Куракин императрице Марии Федоровне, — жаловались, что им не выдано за две трети их скромное жалованье и что у них нет ни гроша в кармане, чтобы купить кусок хлеба. Не хватает хирургов и медикаментов. Беннигсен, вследствие своих дурных распоряжений, несообразных с основными правилами военного искусства, погубил наши лучшие войска». Да и рапорт самого Беннигсена о сражении под Фридландом разительно отличался от прежних: ввиду безвыходного положения армии главнокомандующий просил царя разрешить вступить с Наполеоном в переговоры о перемирии. Застигнутый врасплох Александр смирился с неизбежным.
«Вверив вам, генерал, армию прекрасную, являвшую столь много доказательств своей храбрости, я совершенно не был подготовлен получить известия, которые вы мне ныне сообщили. Если у вас, кроме открытия переговоров о перемирии, нет других средств выйти из затруднительного положения, в котором вы находитесь, то разрешаю вам сие исполнить, но с тем, однако, чтобы вы договаривались от имени вашего… Вы должны чувствовать, сколь тяжко мне обратиться к сему средству».
Предложение о перемирии нашло у Наполеона живейший отклик. Император искал сильного союзника на континенте. В эти дни он написал Талейрану: «Необходимо, чтобы все это окончилось системой тесного союза или с Россией, или с Австрией». Фридланд определил, с кем следует начинать переговоры, тем более что Наполеон мечтал о союзе с Россией с 1800 года. Теперь он ясно осознавал, что ему нужно остановиться на Немане.
Дюрок, прибывший в главную квартиру русской армии, откровенно заявил Беннигсену: император желает не перемирия, а мира и сближения. С ответным визитом к Наполеону по поручению Царя поехал старый князь Д.И. Лобанов-Ростовский[61]. Наполеон начал беседу с того, что предложил побежденным разделить с ним господство над миром. Он указал Лобанову-Ростовскому на карте Вислу и сказал:
— Вот границы обеих империй: с одной стороны должен владычествовать ваш государь, с другой — я.
Это означало исчезновение Пруссии с лица земли и новый раздел Польши.
Русский посол возразил:
— Государь мой твердо намерен защищать владения союзника своего, короля прусского.
Наполеон нахмурился и, обернувшись к начальнику штаба Бертье, приказал ему заняться вместе с Лобановым редакцией статей перемирия.
Однако вечером, во время обеда, на который были приглашены русский посол, Дюрок и Бертье, император возобновил попытки обольщения Лобанова. После нескольких тостов за здоровье Александра он заговорил о Екатерине II, чтобы вызвать у старого князя приятные воспоминания. Действительно, у Лобанова на глазах навернулись слезы. Наполеон схватил сидевшего рядом Дюрока за руку:
— Смотри, смотри, Дюрок, как русские любят своих государей!
Возвратившись к Царю, Лобанов рассказывал об этом обеде у Наполеона: «Он был весел и говорлив до бесконечности, повторял мне не один раз, что он всегда чтил Ваше Императорское Величество, что польза взаимная обеих держав всегда требовала союза, и что ему собственно никаких видов на Россию иметь нельзя было. Он заключил тем, что истинной и естественной границей российской должна быть река Висла».
Рассказ Лобанова изменил мысли и намерения царя. В беседе с князем Алексеем Борисовичем Куракиным, который должен был отправится послом в Вену, Александр высказался в пользу мира с Наполеоном:
— Мы потеряли ужасающее количество офицеров и солдат, все лучшие генералы ранены или больны, другие не имеют их опытности. Я не могу вести войну и дальше один, без союзников. Что касается моих обязательств перед прусским королем, то я намерен сдержать их, предложив Франции за возврат Пруссии ее владений соответствующий эквивалент — Молдавию, Валахию и семь Ионических островов. Наконец, — заключил царь, — бывают обстоятельства, среди которых надобно думать преимущественно о самом себе и руководствоваться одним побуждением: благом государства.
Александр прибавил еще несколько слов о Беннигсене — «победителе того, кто до сих пор еще никогда не был побежден», — выразив удивление, почему о нем сложилось такое высокое мнение — ведь после каждой победы этот генерал отступает, а что касается побед при Пултуске и Эйлау, то ими Россия обязана, собственно, не ему, а доблести русских солдат.