Действительно, на русское общество Тильзитский мир произвел тягостное впечатление, усиленное слухами о том, что опубликованный русско-французский трактат якобы имеет еще и секретную статью, обязывавшую Россию выплачивать огромную контрибуцию. Говорили о «порабощении» России властолюбию Бонапарта. Граф С.Р. Воронцов громко предлагал, чтобы чиновники, подписавшие договор, въехали в Петербург на ослах. Старый англоман, конечно, знал, что чиновники тут не при чем. Генерал-лейтенант князь Д.И. Лобанов-Ростовский, подписавший статьи Тильзитского соглашения, публично сетовал: «Странная судьба моя! Живу себе спокойно на своем винном заводе и занимаюсь хозяйством. Вдруг получаю Высочайшее повеление явиться в армию и тут же подписываю прелиминарии Тильзитского мира». Ответом ему была острая реплика: «Да, в самом деле очень странно, если после подписания этих прелиминарий сослали бы вас на завод, то оно было бы понятнее».
Поговаривали чуть ли не про новое 11 марта. «Вообще неудовольствие против императора все возрастает, — доносил шведский посол Густаву IV, — и на этот счет говорят такие вещи, что страшно слушать». Даже французский маршал Сульт, командовавший войсками Великой армии в Берлине, предупреждал Царя, что какой-то прусский офицер задумал покушение на его жизнь в расчете на содействие недовольных русских.
Митрополит Московский Платон, имевший вес не только в церковных кругах, но и в светском обществе, писал Александру I: «Мир сей опаснее для нас, нежели война, ибо в устах Наполеона — достижение всеобщего мира на земле есть основание всеобщей Монархии… Когда он покорит народы, теперь еще ему противящиеся, тогда нападет со всеми народами Европы на нас… Нет другого средства спасти себя и всех от порабощения, как только войну иметь с французами и победить их и потом общим согласием всех народов, населяющих Европу, наказать злоумышленников».
Заключение союзного договора с «Антихристом», против которого священники, повинуясь объявлению Святейшего Синода, читали еженедельные проповеди, вызвали ропот и среди простого народа. В оправдание официальной политики говорили, что православный Царь-батюшка выбрал местом встречи с Наполеоном реку не случайно, а чтобы сначала окрестить окаянного француза, и лишь потом допустить его пред свои светлые очи.
При всем том не было возможности не только наказать говорунов, но даже пресечь опасные разговоры, ибо, по словам современника, «от знатного царедворца до малограмотного писца, от генерала до солдата, все, повинуясь, роптало с негодованием» (Ф.Ф. Вигель).
В оппозиционном умонастроении образованных русских людей немалую роль играла английская пропаганда. «Англичане распложали различные оскорбительные выдумки насчет Наполеона, — вспоминал Ф.В. Булгарин, — и притом почти на всех языках, чтобы посеять во всех народах ненависть и презрение к главе французского правительства. Множество этих пасквилей переведено на русский язык, и, в свое время, все это с жадностью было прочитано. С этих-то пор утвердилась у тогдашних молодых людей ненависть к Наполеону…». В распространении по Петербургу английских антитильзитских памфлетов немалую роль играли бывшие «молодые друзья» Александра I — Чарторыйский, Строганов, Новосильцов.
Несмотря на царившее вокруг немое осуждение, Александр пребывал в сознании того, что сделал все для спасения величия и чести России. Надо сказать, что здесь он глядел дальше своих подданных. Если забыть о финансовых затруднениях, вызванных прекращением торговли с Англией[63], и необходимости отныне называть Бонапарта императором Наполеоном, Тильзитский мир, подписанный с победителем на равных, гораздо более соответствовал интересам России, чем участие в антифранцузских коалициях. Но горы леса и пеньки, бочки сала и поташа, бесполезно скапливавшиеся на помещичьих дворах, не давали забыть о потерянной английской торговле.
Царь находился в оппозиции обществу и не был намерен уступать ни шагу. 11 июля, на первой же аудиенции, данной Савари, Александр сказал:
— Я дал слово вашему государю и сдержу его.
О недовольных его политикой вельможах он выразился так:
— Если эти господа имеют намерение отправить меня на тот свет, то пусть торопятся. Но только они напрасно воображают, что могут меня принудить к уступчивости. Я буду толкать Россию и Францию к сближению, насколько я в состоянии сделать это. Не судите об общественном мнении по разговорам нескольких бездельников, в которых я вовсе не нуждаюсь. В конце концов они должны будут подчиниться. Я очень люблю моих родных, но я царствую и требую, чтобы мне оказывали должное внимание.