Есть такая жизненная стихия, как упоение телесной близостью вне любви, чувственное наслаждение без сердечной привязанности (в современном языке этому соответствует выражение «заниматься сексом»), и Пушкин проходит испытание этим соблазном.
Страсть без любви – есть в жизни такая краска, и художнику, рисующему жизнь, собственный опыт может пригодиться. А подлинными любовными страданиями Пушкин обделен не будет.
И политическое вольнодумство для Пушкина – тоже страсть.
Он часто бывает у братьев Александра и Николая Тургеневых в их доме на набережной Фонтанки. Друзья Николая – завзятые либералы, ведут смелые разговоры.
Из окна – вид на пустующий Михайловский замок, где император Павел был задушен заговорщиками. И вот кто-то предлагает Пушкину сложить стихи на эту тему. Поэт удаляется в комнату Николая, и вскоре ода наполовину готова. А наутро он приносит хозяину полный текст. Ода, названная по примеру Радищева «Вольность», будет распространяться в рукописных копиях (этот способ в ХХ веке назовут «самиздатом») и принесет автору опасную известность[2]. А напечатает ее в 1856 году Герцен в альманахе «Полярная звезда» – в Лондоне (то есть, говоря языком позднейшего времени, в «тамиздате»).
«Вольность».
«Вольность», в цензурном отношении «непроходимая», все-таки прямых революционных призывов не содержит. Идеал здесь – сочетание Свободы и Закона, которому должны подчиняться и народы, и цари. Более решительно звучит написанное в 1818 году послание «К Чедаеву» («К Чаадаеву») с дерзким финалом:
В том же 1818 году Пушкин откликается на возвращение Александра I из европейской поездки крамольным «ноэлем» («Noёl» – «рождественская песенка»), где уже первые строки – явная крамола:
«Деспот» (с ударением на втором слоге) – явный вызов. А все конституционные обещания царя названы «сказками».
Тем не менее в 1819 году пишется «Деревня», где на императора возлагается надежда как на возможного освободителя крестьян:
Александру I эти стихи доставляет князь Васильчиков, у которого Чаадаев служит адъютантом. Прочитав, царь говорит: «Поблагодарите Пушкина за благородные чувства, вдохновляющие его стихи» (по другой версии: «за добрые чувства, которые пробуждают его стихи»).
Какой-либо стройной политической программы у Пушкина пока нет. Зато – темперамент. После Лицея до 1820 года он почти не пишет любовных стихов – кроме разве что двух лирических миниатюр, адресованных условной Дориде и не имеющих ничего общего с реальными утехами автора.
А гражданские эмоции поэта так же искренни и неподдельны, как и его эротические приключения. Это чувствуют его друзья и даже шутят на сей счет, приравнивая политические «грехи» к амурным. Александр Тургенев пишет Вяземскому в августе 1819 года, что не надо судить Пушкина «за его “Оду на свободу” и за две болезни не русского имени».
Страстность и непредсказуемость пушкинской натуры особенно отчетливо выражаются в его склонности к сочинению эпиграмм и к дуэлям («У г. Пушкина всякий день дуэли; слава Богу, не смертоносные, так как противники остаются невредимы», – пишет в марте 1820 года Е. А. Карамзина Вяземскому).
Это не случайно: удачная эпиграмма поражает соперника как выстрел. А иногда и служит поводом к поединку.
Как-то Жуковский объяснял друзьям, почему его не было на одном званом вечере. Что-то про расстройство желудка, про слугу Якова и про неожиданный приход Кюхельбекера. В общем, сущие пустяки. А у Пушкина всё это соединилось в четверостишие:
Услышав эту дружескую шутку, Кюхельбекер вызывает Пушкина на дуэль. Стреляет первым и промахивается. Пушкин от выстрела отказывается, дело заканчивается примирением.
Иное дело – с эпиграммами на «больших людей». На острый язык Пушкину попадает, например, граф Аракчеев с его девизом на гербе «Без лести предан» и свирепой фавориткой Настасьей Минкиной – особой с сомнительным прошлым (в 1825 году будет убита крестьянами графа):
