Двадцать шестого января Пушкин в дневнике описывает свои приключения, последовавшие за представлением жены ко двору: «В прошедший вторник зван я был в Аничков. Приехал в мундире. Мне сказали, что гости во фраках. Я уехал, оставя Наталью Николаевну, и, переодевшись, отправился на вечер к С. В. Салтыкову. Государь был недоволен и несколько раз принимался говорить обо мне: Il aurait pu se donner la peine d’aller mettre un frac et de revenir. Faites-lui des reproches. (Он мог бы дать себе труд съездить надеть фрак и возвратиться. Попеняйте ему)».
Похожая история происходит в четверг, когда царь спрашивает у Натальи Николаевны:
«Из-за сапог или из-за пуговиц ваш муж не явился в последний раз?»
Пушкин фиксирует эти разговоры бесстрастно-протокольно. Но его «ошибки» относительно дворцового «дресс-кода» не совсем случайны, о чем догадывается августейший начальник.
И в тот же день появляется запись, которую потом будут часто припоминать и цитировать все биографы: «Барон д’Антес и маркиз де Пина, два шуана, будут приняты в гвардию прямо офицерами. Гвардия ропщет».
«Шуанами» называли сначала участников вандейского восстания 1793 года в поддержку свергнутой монархии (этому посвящен первый роман Бальзака «Шуаны», вышедший в 1829 году). Потом – роялистов 1832 года, объединившихся вокруг герцогини Беррийской – невестки свергнутого во время революции 1830 года Карла X. Александр Тургенев в 1837 году напишет Вяземскому, что Дантес вместе с «Беррийской дюшессой никогда не воевал и на себя всё налгал».
Потом выяснится: маркиз де Пина ни при чем, корнетом 8 февраля станет только Дантес, но это уже детали. Символично, что это записано ровно за три года (плюс один день) до 27 января 1837 года…
Пушкин просит помощи в издании «Истории Пугачевского бунта». И получает ее. 28 февраля он записывает в дневнике: «Государь позволил мне печатать “Пугачева”; мне возвращена моя рукопись с его замечаниями (очень дельными). В воскресение на бале, в концертной, государь долго со мною разговаривал; он говорит очень хорошо, не смешивая обоих языков, не делая обыкновенных ошибок и употребляя настоящие выражения».
А 6 марта записано: «Царь дал мне взаймы 20 000 на напечатание “Пугачева”. Спасибо». Несмотря на близость ко двору, табачок по-прежнему врозь. Речь идет не о «гранте», не о «спонсорской» поддержке (таких форм еще не существует), а всего лишь о ссуде, которую историограф должен будет вернуть в течение двух лет, причем с процентами.
Но российская история у Пушкина – не только работа «для прокорма», это предмет страстного интереса. Чуть позже, в апреле, он встретится с Михаилом Сперанским, в ведении которого находится типография, печатающая книгу Пушкина. С увлечением слушает рассказы отставленного реформатора, делится с ним заветными мыслями: «Я говорил ему о прекрасном начале царствования Александра:
Совсем другая интонация в описании балов на Масленицу. До наступления поста двор спешит выполнить и перевыполнить план по увеселениям. В последний день организуют целых два бала, создавая невероятный ажиотаж: «Избранные званы были во дворец на бал утренний, к половине первого. Другие на вечерний, к половине девятого. Я приехал в 9. Танцевали мазурку, коей оканчивался утренний бал. Дамы съезжались, а те, которые были с утра во дворце, переменяли свой наряд. Было пропасть недовольных: те, которые званы были на вечер, завидовали утренним счастливцам. ‹…› Всё это кончилось тем, что жена моя выкинула. Вот до чего доплясались».
Мать поэта, радовавшаяся светским успехам невестки, сообщает о приключившемся с ней выкидыше дочери Ольге: «И вот она пластом лежит в постели после того, как прыгала всю зиму и, наконец, всю масленую, будучи два месяца брюхата». Винит тетку – фрейлину Загряжскую.
Наступает весна. «Нева вскрылась», как говорят петербуржцы. В Вербное воскресенье 15 апреля Пушкин провожает жену с двумя детьми в Полотняный Завод. По пути они заезжают в Москву. Там Наталья Николаевна встречается с сестрами Екатериной и Александрой, которые в ссоре со своей нервозной матерью. Наталья Николаевна озабочена их судьбой, хочет пристроить их в фрейлины.
В уединении Пушкину не дают покоя: вызывают к обер-камергеру, чтобы «мыть голову» за то, что не был у обедни. Он исправляться не думает и вдобавок пропускает бал в честь совершеннолетия наследника. Гуляет в это время в толпе на набережной Фонтанки возле дома Нарышкина, куда приглашено 1800 гостей. «Было и не слишком тесно, и много мороженого, так что мне бы очень было хорошо. Но я был в народе, и передо мной весь город проехал в каретах…» Вот удобная позиция для художника и историка.
