Трудное время. Даже в письмах жене невозможно отвести душу. С горьким сарказмом предупреждает Пушкин Наталью Николаевну: «Но будь осторожна… вероятно, и твои письма распечатывают: этого требует Государственная безопасность».
Никак не удается уладить дела с болдинским имением и поставить там дельного управляющего. Оброк приходит ничтожный, приходится закладывать кистеневских крестьян. Родители Пушкина на грани разорения, он то и дело поддерживает их небольшими суммами.
Двадцать пятого июня Пушкин не выдерживает и пишет Бенкендорфу: «Поскольку семейные дела требуют моего присутствия то в Москве, то в провинции, я вижу себя вынужденным оставить службу и покорнейше прошу Ваше сиятельство исходатайствовать мне соответствующее разрешение.
В качестве последней милости я просил бы, чтобы дозволение посещать архивы, которое соизволил мне даровать Его Величество, не было взято обратно».
Письмо воспринимается двором как
Царь жалуется на поведение Пушкина Жуковскому. Тот берется улаживать ситуацию и в воспитательных целях пишет беспощадно-оскорбительное письмо: «А ты ведь человек глупый, теперь я в этом совершенно уверен. Не только глупый, но еще и поведения непристойного…» И далее: «Глупость, досадная, эгоистическая, неизглаголанная глупость!» Жуковский просто приказывает другу покаяться и пойти на попятный.
Пушкин пишет Бенкендорфу два письма подряд (4 и 6 июля), формулируя в итоге «покорнейшую просьбу не давать хода прошению, поданному мной столь легкомысленно». Бенкендорф составляет записку, завершающуюся словами: «Перед нами мерило человека; лучше, чтобы он был на службе, нежели предоставлен самому себе». Высочайшая резолюция: «Я ему прощаю, но позовите его, чтобы еще раз объяснить ему всю бессмысленность его поведения и чем всё это может кончиться; то, что может быть простительно двадцатилетнему безумцу, не может применяться к человеку тридцати пяти лет, мужу и отцу семейства».
Вскоре Пушкин пишет об этом событии жене в довольно непринужденном тоне, слегка подшучивая над собой и над ситуацией в целом: «На днях хандра меня взяла; подал я в отставку. Но получил от Жуковского такой нагоняй, а от Бенкендорфа такой сухой абшид, что я вструхнул, и Христом и Богом прошу, чтоб мне отставку не давали. А ты и рада, не так ли? Хорошо, коли проживу я лет еще 25; а коли свернусь прежде десяти, так не знаю, что ты будешь делать и что скажет Машка, а в особенности Сашка. Утешения мало им будет в том, что их папеньку схоронили как шута и что их маменька ужас как мила была на аничковских балах. Ну, делать нечего. Бог велик; главное то, что я не хочу, чтоб могли меня подозревать в неблагодарности. Это хуже либерализма. Будь здорова. Поцелуй детей и благослови их за меня».
«Предполагаем жить…» Остается гораздо меньше десяти лет: два с половиной года. Наталья Николаевна не забудет мужниных сетований и похоронит его не в камер-юнкерском мундире «как шута», а во фраке.
В дневнике 22 июля о тех же событиях сказано предельно кратко, уже без реверансов к возможным незваным читателям («…не хочу, чтоб могли меня подозревать в неблагодарности»). Тут разговор с самим собой, и вывод в конце тревожный: «Прошедший месяц был бурен. Чуть было не поссорился я со двором, – но всё перемололось. Однако это мне не пройдет».
Отпуск на три месяца для поездки по домашним делам получен. 21 августа Пушкин в Полотняном Заводе. Двухэтажный дом со всеми удобствами, даже с ванными комнатами. Роскошный дедовский сад, в оранжереях лимонные и апельсиновые деревья, даже ананасы произрастают.
Пушкин с женой и свояченицами вдоволь гуляют, играют в горелки. Но и для дела поэт находит время. Как-то мальчик-слуга застает его лежащим на животе на бильярдном столе, что-то напевающим и пишущим. В библиотеке Гончаровых оказалось немало книг, русских, французских и немецких, которые пригодятся для работы в Петербурге.
Двадцать шестого августа отмечают именины Натальи Николаевны и Натальи Ивановны (та в Яропольце, с Екатериной и Александриной так и не помирилась). Пушкин пишет теще: «Жена моя прелесть, и чем доле я с ней живу, тем более люблю это милое, чистое, доброе создание, которого я ничем не заслужил перед Богом». Жене поэта 27 августа исполняется всего лишь 22 года.
