Пушкин вспоминает прошлое, няню Арину Родионовну, которая умерла семь лет назад. И как-то незаметно, исподволь грусть сменяется бодрыми мыслями о будущем. Он обращается к «младой роще», к «зеленой семье» из новых деревьев с приветствием: «Здравствуй, племя / Младое, незнакомое!» Пройдет время, и эти слова будут вырывать из пейзажного контекста и применять к молодым поколениям. В том числе к поэтическим. Что, впрочем, не противоречит тексту, где речь дальше идет о внуке, который когда-нибудь «вспомянет» автора (повторение мотива, которым завершалась вторая глава «Евгения Онегина»: «И наши внуки в добрый час / Из мира вытеснят и нас»).
Любопытно, что здесь Пушкин заглядывает и в будущее русского стиха. Он отказывается от рифмы, по поводу которой недавно писал: «Думаю, что со временем мы обратимся к белому стиху. Рифм в русском языке слишком мало. Одна вызывает другую.
«Вновь я посетил…» – наглядный пример искусного белого стиха, где отсутствие рифмы компенсировано энергичными стиховыми переносами, целой сетью звуковых повторов («Знакомым шумом шорох их вершин»). Такая ритмика отзовется потом в «Вольных мыслях» Блока. А в XXI веке задача обновления стиха станет еще более актуальной.
Еще в Михайловском Пушкин пишет повесть «Египетские ночи» – о поэте-импровизаторе, о человеке, способном с ходу «говорить стихами». В самом Пушкине импровизационное начало всегда присутствовало, это проявлялось в склонности к экспромтам, в интенсивности творческого труда, порой фантастической. Доводилось ему слушать импровизации Адама Мицкевича. Для Пушкина импровизация становится метафорой поэтической свободы. Недаром его персонаж-итальянец по заказу дилетанта Чарского начинает с вдохновенного монолога о природной независимости вдохновения от внешних факторов (тут Пушкин использует кусок из своей неоконченной поэмы «Езерский»).
Интересный замысел так и останется неоконченным. В 1916 году Валерий Брюсов предпримет попытку «дописать» Пушкина, что вызовет весьма скептическую реакцию современников. Думается, эксперимент самого Пушкина состоял в сочетании прозы и стиха в рамках одного произведения. И продолжить Пушкина в этом смысле – значит создать собственное произведение, где в прозаический сюжет органично внедрены стихи. Два удачных решения в ХХ веке были предложены – это роман Владимира Набокова «Дар» и роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго».
«…При всём добросердечии своем, он был довольно злопамятен, и не столько по врожденному свойству и увлечению, сколько по расчету; он, так сказать, вменял себе в обязанность, поставил себе за правило помнить зло и не отпускать должникам своим. Кто был в долгу у него, или кого почитал он, что в долгу, тот, рано или поздно, расплачивайся с ним, волею или неволею. ‹…› Он не спешил взысканием; но отметка
Слово «злопамятный», пожалуй, слишком резкое, но стиль полемического поведения Пушкина описан в целом точно. Самому Вяземскому досталось за придирки к поэме «Цыганы». Ответ на них – эпиграмма «Прозаик и поэт» («О чем, прозаик, ты хлопочешь?..»). Когда Пушкин спросил Вяземского, можно ли ее печатать, тот даже не понял, в чем дело. Много лет спустя Вяземский уразумеет, что именно он – прототип этого обобщенного «прозаика». Но такой эпиграмматический укол, конечно, вписывается в рамки дружеского литературного спора. Другое дело – выстрелы, как дуэльные, так и литературно-сатирические.
Осенью 1835 года созрела ситуация для того, чтобы расплатиться с Уваровым. Президент Академии наук, министр просвещения и председатель цензурного управления в одном лице – еще и отъявленный стяжатель. Его неблизкий родственник граф Дмитрий Шереметев (Уваров женат на его двоюродной сестре) тяжело заболевает. Графу всего 32 года, он сказочно богат (ему принадлежат усадьбы Останкино и Кусково и много еще чего), но ни жены, ни детей пока нет. Уваров (он старше родственника на 16 лет) всеми силами норовит заполучить его наследство. Однако Шереметев выздоравливает. Скандал.
