«Платоническая» влюбленность и создание некоего идеала добродетельной девы, бурная и ревнивая страсть, истощающая телесные и душевные силы – все это поэт хочет забыть, как бы упрятать в глубь подсознания, и начать новую жизнь. Что-то перевернулось у него в душе. Сексуальная агрессивность снизилась, пыл охладел, пора юношеских влюбленностей и страданий закончилась. Рассудок поэта взял вверх над сердцем. Истерия Пушкина вошла в спокойное русло. До поры до времени, но пока он сам признается в произошедших изменениях, да еще поэтически:
В начале жизни мною правил
Прелестный,хитрый, слабый пол;
Тогда в закон себе я ставил
Его единый произвол.
Душа лишь только разгоралась,
И сердцу женщина являлась
Каким-то чистым божеством.
Владея чувствами, умом,
Она сияла совершенством.
Пред ней я таял в тишине:
Ее любовь казалась мне
Недосягаемым блаженством.
Жить, умереть у милых ног -
Иного я желать не мог.
То вдруг ее я ненавидел,
И трепетал, и слезы лил,
С тоской и ужасом в ней видел
Созданье злобных, тайных сил;
Ее пронзительные взоры,
Улыбка,голос, разговоры -
Все было в ней отравлено,
Изменой злой напоено,
Все в ней алкало слез и стона,
Питалось кровию моей…
То вдруг я мрамор видел в ней,
Перед мольбой Пигмалиона
Еще холодный и немой,
Но вскоре жаркий и живой.
*
Словами вещего поэта
Сказать и мне позволено:
Темира, Дафна и Лилета -
Как сон забыты мной давно.
Но есть одна меж их толпою…
Я долго был пленен одною -
Но был ли я любим, и кем,
И где, и долго ли?.. зачем
Вам это знать? не в этом дело!
Что было, то прошло, то вздор;
А дело в том, что с этих пор
Во мне уж сердце охладело,
Закрылось для любви оно,
И все в нем пусто и темно.
*
Дознался я,что дамы сами,
Душевной тайне изменя,
Не могут надивиться нами,
Себя по совести ценя.
Восторги наши своенравны
Им очень кажутся забавны;
И, право, с нашей стороны
Мы непростительно смешны.
Закабалясь неосторожно,
Мы их любви награду ждем,
Любовь в безумии зовем,
Как будто требовать возможно
От мотыльков иль от лилей
И чувств глубоких и страстей!
И далее поэт подводит итог своей жизни, оценивает ее и твердо решает начать новую жизнь, в которой «чувствительности» не будет места, а страсти уже не возмутят его холодную рассудочность:
Страстей мятежные заботы
Прошли, не возвратятся вновь!
Души бесчувственной дремоты
Не возмутит уже любовь.
Пустая красота порока
Блестит и нравится до срока.
Пора проступки юных дней
Загладить жизнию моей!
<p>2.</p>С отъездом семьи Пушкин остался в Михайловском один, хотя хозяйством не занимался. Землей и мужиками ведал крепостной староста, Михаил Калашников. Усадьбой и домом занималась его старая няня, Арина Родионовна. Комнатка Пушкина была маленькая, жалкая. Полы, окна, двери, давно не крашенные, облупились. Обои оборвались.Стояли в ней простая кровать деревянная с двумя подушками, одна кожаная, и валялся на ней халат, стол был ломберный, ободранный; на нем он писал свои стихи, причем не из чернильницы,а из банки для помады. «Я один-одинешенек; – пишет поэт князю Вяземскому, – живу недорослем, валяюсь на лежанке и слушаю старые сказки да песни». (25 января 1825 г.).
