«Я совсем не ожидал, волшебница, что вы меня вспомните,- писал Пушкин в этом письме 8 декабря 1825 года.- Благодарю вас от всей глубины души. Байрон получил в глазах моих новое очарование; все его героини облекутся в моем воображении в черты, которые нельзя забыть. Я буду видеть вас в Гюльнаре и в Лейле. Идеал самого Байрона не может быть более божественным. Значит, как и прежде, судьба посылает вас, чтобы населить чарами мое одиночество. Вы ангел утешения, а я просто неблагодарный человек, так как продолжаю роптать. Вы отправляетесь в Петербург, и мое изгнание меня гнетет более, чем когда-либо. Быть может, перемена, имеющая совершиться, приблизит меня к вам, но не смею надеяться. Не будем верить надежде, это всего-навсего красивая женщина, которая обращается с нами, словно со старыми мужьями. Что поделывает ваш муж, мой кроткий ангел? Знаете ли вы, что с его чертами я воображаю себе врагов Байрона, в том числе и его жену». И далее:
Вновь беру перо, дабы сказать вам, что я у ног ваших, что молю вас, как всегда, что я вас порой ненавижу, что третьего дня я говорил о вас ужасные вещи, что я целую ваши прекрасные руки, целую вновь и вновь в ожидании лучшего, что я не могу больше, что вы божественны и т.д.»
Это, «чуть ли не самое любезное» и наименее чувственное, письмо оказалось, однако, самым последним из дошедших до нас. Разлука, заботы, новые увлечения загасили любовь, которая и существовала быть может только в воображении поэта. К первым месяцам 1826 года относится начало его романа с Анной Николаевной Вульф. А мадам Керн, поселившись в Петербурге, завязала тесную дружбу с Ольгой Сергеевной, любимой сестрой поэта. Многих мужчин она привлекала своим кокетством и чувственностью. У ее ног побывали и Лев, брат Пушкина, и его отец Сергей Львович, старый влюбчивый «селадон». Связь с Алексеем Вульфом продолжалась. Она стала постоянной гостьей в доме барона Дельвига, подружившись с его женой Софьей Михайловной, которая так же страстно желала интимных отношений с молодым Вульфом, постоянно ведя с ним любовную игру.
Сам будучи блудодеем, Пушкин воспринимал блудодейство женщин с какой-то горечью, хотя именно такие женщины могли удовлетворить его постоянно возбужденное состояние. Узнав об увлечениях мадам Керн, поэт в письмах своих довольно грубо и цинично отзывается о предмете своей недавней и такой «возвышенной», судя по приведенным выше письмам, страсти. «Что делает вавилонская блудница Анна Петровна?- ревниво спрашивал он Алексея Вульфа в мае 1826 года.-Говорят, что Болтин очень счастливо метал против почтенного Ермолая Федоровича. Мое дело сторона, но что же скажете вы?».
Да, любовь прошла безвозвратно и уступила место какому-то циничному раздражению. Поэт злился и на себя за неудавшийся роман, и на Анну Керн, меняющую объекты своих сексуальных предпочтений, за то, что по словам П.К. Губера, увидел гений чистой красоты во образе «вавилонской блудницы», насильно выданной за дивизионного генерала.. «Пленительный кумир был снова-в который раз-разоблачен и лишен окутывавшего его покрывала иллюзии, и за этим последним, как всегда, открылся безобразный призрак убогой действительности. Пушкин стыдился своего былого самообмана; впрочем, может быть, он был немножко сердит и на самое Анну Петровну, которая, такая сговорчивая с другими, отвергла его домогательства или если даже уступила им, то слишком поздно, когда рассеялся без остатка душный, сладкий туман страсти и уцелела одна только обнаженная, прозаическая похоть».
После своего возвращения из Михайловской ссылки, Пушкин встречался с Анной Керн в доме своего отца и у Дельвигов. Отношения их стали обычными, страстное чувство давно угасло. Имея ввиду дальнейшую жизнь Анны Петровны, прошедшую в окружении литературных и музыкальных знаменитостей России – Жуковского, Глинки, Веневитинова, Никитенко, ее муж, простой солдафон, писал в 1837 году, что жена его «предалась блудной жизни и, оставив его более десяти лет тому назад, увлеклась совершенно преступными страстями своими…»
