– А знаешь, что такое балетное училище? – Похоже, Тане так редко удавалось об этом поговорить, что она все никак не могла остановиться. – Это обливание холодной водой каждое утро, безвкусная однообразная еда и розги за любую провинность. Это спальня на двадцать кроватей, и у тебя нет даже своего уголка, вся твоя жизнь на виду у одноклассниц – а они тебе не такие уж подруги, потому что все вы уже в школе – соперницы за место под солнцем. Но в то же время попробуй выделись. Тебя когда-нибудь окунали головой в холодную воду, чтобы распрямить твои кудри и сделать голову такой же прилизанной, как у остальных учениц? А представь себе колокол ежедневно в восемь утра, и хотя ты вернулась из театра в час ночи, все равно надо вскакивать, потому что у тебя всего несколько минут, чтобы одеться, выпить чашку чая и прибежать на первый урок.
Она перевела дух и словно собиралась еще что-то сказать, но передумала, плотно сжала губы и опустила голову на руки. Шура не решалась ее потревожить, но, впрочем, Таня и сама скоро вновь посмотрела ей в лицо и почти спокойно улыбнулась.
– А ведь я была еще в лучшем положении, чем другие, спасибо Евгению Васильевичу.
– Моему дяде? – удивилась Шура.
– Да, ему. – Таня сделала знак, чтобы им переменили блюда, и с деланым спокойствием приступила к еде. – Это он настоял, чтобы семья не бросила меня, никому не нужную незаконнорожденную девчонку. Он платил за мое обучение, и у меня условия были получше, чем у учениц на казенном содержании. А потом по его просьбе и твоя матушка согласилась брать меня на летние каникулы. Знаешь, как унизительно оставаться в училище летом? Это как клеймо – вроде как ты никому не нужна.
– Прости меня, пожалуйста, – виновато повторила Шура. – Я действительно ничего такого даже не представляла. Мне казалось, что у тебя все прекрасно – ты такая красивая, знаменитая, свободная, сама зарабатываешь деньги, сама себе хозяйка.
– И это все верно, – подтвердила Таня. – А еще у меня есть Джелиль – как закончится война, мы поедем в Париж и поженимся. У меня все прекрасно!
Шура хотела спросить, почему после войны, зачем тянуть? Но это был бы уж слишком личный вопрос, поэтому она просто сказала:
– Я никогда не задумывалась, чего тебе все это стоило.
– Не расстраивайся. – Танина улыбка вновь стала привычно ласковой. – Конечно, ты не задумывалась. Это естественно. Никто над этим не задумывается. Люди любят по любому поводу говорить: «Ах, как тебе повезло». А на самом деле за почти любым «везением» скрываются пот, кровь и труд-труд-труд. Или вовсе драма. Тебе ведь тоже, наверное, часто завидуют?
Шура кивнула.
– Неудивительно. – Оркестр заиграл вступление, и Таня чуть повысила голос. – Ты красавица, из хорошей семьи, у тебя большое приданое. На тебе ведь не написано, что у тебя деспотичная мать и тяжело больной отец.
– Ты знаешь про папу? – Шура почувствовала, как глаза наполняются слезами.
– Я много чего знаю, – легкомысленным тоном ответила Таня и, прежде чем она расплакалась, ловко перевела разговор на другую, не менее животрепещущую тему: – Не знаю только, что у тебя было с поручиком Эминовым.
Слезы тут же высохли, а сама Шура резко выпрямилась и выпалила дежурное:
– Не понимаю, о чем ты!
– Так уж и не понимаешь? – Таня лукаво прищурилась. – Верю, что тебе удается обманывать Валентину, она никогда не отличалась наблюдательностью и вообще сейчас видит только своего жениха. Но я-то еще на балу у Бобринских разглядела, как вы друг на друга смотрели. Казалось, от таких взглядов сейчас зала вспыхнет.
Шуре стало жарко, и она буквально ощутила, как заливается краской.
– Ты все шутишь…
– Я не шучу, – категорически отрезала Таня. – Рассказывай! Ну же! Ты меня знаешь, я теперь от тебя не отстану.
Наверное, надо было возразить, сказать, что ей почудилось, и твердо стоять на своем. Но Шуре вдруг так захотелось обо всем рассказать. Должен же быть хоть один человек на свете, с которым она может поделиться своими переживаниями! И кто это может быть, если не Таня?
– Хорошо. – Она глубоко вздохнула, набираясь храбрости. – Это было два года назад, в Москве…
Это действительно было два года назад в Москве, куда она приехала навестить маму, брата и начавшую выезжать в свет Валентину.
Самой ей тогда было только пятнадцать лет, поэтому вопрос о том, чтобы и ей дебютировать в обществе, даже не ставился. Рано. Да она и не стремилась. Почти…
Тот день был очень ясным и морозным – зимой бывают такие дни, когда воздух словно хрустальный, разве что не звенит, небо – синее-синее, а снег в лучах яркого солнца кажется еще белее обычного, похожим на рассыпанный сахар.
Москва готовилась к празднованию Рождества Христова. Со всех концов города доносился колокольный перезвон, на каждом углу продавали игрушки и сладости, а детишки сбивались в стайки, обсуждая, какие костюмы наденут и к кому пойдут колядовать в Сочельник.
