Однако то, что он пишет о Нессимовой ревности, правда, ибо я сам долго жил в ее тени, да и, глядя на Жюстин тогда, сомневаться в существовании оной не приходилось. Едва ли не с самого начала она поняла: за нею следят, она под наблюдением, и это обстоятельство, конечно же, не прибавило ей уверенности в себе; неуверенность же становилась еще страшнее оттого, что Нессим никак своей ревности не обнаруживал. Невидимая тяжесть висела над ее головой – постоянно, назойливо, меняя смысл самых что ни на есть обыденных фраз, невиннейших послеобеденных прогулок. Он сидел против нее за столом, между высокими свечами, и улыбался ласково, а в голове у него прокручивался раз за разом, гулко отдаваясь в ушах, протокол допроса.
Простейшие, не подлежащие сомнению вещи – визит в публичную библиотеку, список покупок, несколько слов, набросанных на карточке, лежащей у прибора на званом обеде, – обращались в загадку под оком ревности, корни которой – в бессилии чувств. Нессиму причиняло боль каждое ее желание, ей – сомнение, ясно читаемое в его глазах, сама та нежность, с которой он накидывал ей на плечи манто. Ей казалось – удавку на шею. Странным образом их отношения порой напоминают ее же описанные в
Они шли по жизни плечом к плечу, как два опытных спортсмена, и вся Александрия завидовала им, пыталась им подражать и терпела фиаско. Нессим – снисходительный, любящий муж, Жюстин – прекрасная, счастливая замужем.
«По-своему, – замечает Бальтазар, – он, я думаю, тоже всего лишь охотился за истиной. Рефрен уже и не смешной даже, а? Давай его опустим, с общего согласия. В конце концов, все настолько запутанно… Хочешь еще пример, из другой области? То, что ты написал о смерти Каподистриа на озере, всем нам в то время казалось более всего похожим на правду: хотя, конечно, вслух об этом ничего не говорили».
«Однако в полицейских протоколах все свидетели упоминают одно занятное обстоятельство – а именно: когда его тело выловили из воды, где оно плавало рядом с черной повязкой, и стали переваливать через борт в лодку, изо рта у покойника выпала вставная челюсть, с грохотом ударилась о стлани и всех перепугала. А теперь послушай: три месяца спустя я обедал с Пьером Бальбзом, он был дантистом Да Капо. Он-то и заверил меня, что у Да Капо были прекрасные здоровые зубы и ни о какой вставной челюсти, которая могла бы со стуком выпасть изо рта, не могло быть и речи. Кому в таком случае принадлежал сей труп? Я не знаю. Ну а если Да Капо просто исчез и подставил вместо себя обманку, у него были на то веские причины: за ним осталось долгов на два миллиона. Как тебе?»
«Факт по самой своей природе – вещь изменчивая. Наруз сказал мне как-то: я, говорит, люблю пустыню за то, что “ветер задувает твои следы за тобой, как свечи”. Вот и реальность, сдается мне, делает то же. Так не является ли всякий поиск истины делом изначально обреченным?»
Помбаль колебался между дипломатическим тактом и низменным коварством провинциального прокурора; он сидел, соединив пальцы, в покойном глубоком кресле, и противоборство чувств явственно читалось на жирном его лице. Но маску он старательно держал – безмятежного, как ему казалось, спокойствия. «Говорят, – сказал он, испытующе глядя мне в лицо, – что теперь ты работаешь на британскую
