«Что у тебя с лицом?» – говорю я, чтобы сменить тему. Недавно он решил отпустить усы. Он хватается за верхнюю губу, так, словно в моем вопросе содержится прямая угроза сбрить их насильно. «А, усы, ты об этом! У меня было последнее время столько нареканий по работе, причем к работе, собственно, не имеющих никакого отношения, что мне пришлось сесть и проанализировать себя,
У него огромный, веселенькой расцветки, на заказ сработанный каминный экран с надписью: «LEGERETE, FATALITE, MATERNITE» [139].
«Ну да ладно, – продолжал он, – будет об искусстве в Александрии. Что касается Жюстин, то эта туземка более достойна твоего внимания, нет? Но она же – а? Не говори ничего. И чего тебе еще не хватает? Вы, англичане, народ вечно мрачный и помешанный на политике.
И Помбаль плывет дальше, несомый течением, во всем великолепии своем и благости, по мелкому речному руслу жизненного опыта – а я стою на балконе и смотрю, как темнеет небо над гаванью, и слышу зловещий рев корабельных сирен, от которого еще острее понимаешь, насколько одиноки мы здесь, отлученные от теплого Гольфстрима европейских идей и чувств. Все течения сворачивают к Мекке или теряются в непостижимой пустоте пустыни, здесь же, на этом конце Средиземного мира, этот город – наш единственный плацдарм, и мы научились жить в нем и ненавидеть его и заразили его нашим самокопанием, самопрезрением.
А потом я вижу, как вниз по улице идет Мелисса, и сердце мое сжимается от сострадания и счастья, когда я иду открывать ей дверь.
Тихие, замороченные солнцем дни на острове – прекрасный фон, когда бредешь один по пустынному берегу моря или делаешь простую работу по дому, лишенному женских рук. Но куда бы я теперь ни шел, в руке моей – Комментарий, – готовлю я еду, учу ребенка плавать или колю дрова для камина. Да, слова, всего лишь навсего слова, но в них оживает Город, в чьи жемчужные небеса поднимаются по весне только белые стебли минаретов да стаи голубей, легкие и яркие, серебро и аметист; в чьих веридических [141] черного мрамора водах отражаются тупые рыла иностранных военных судов: они разворачиваются медленно и неохотно, словно гигантские флюгеры, навстречу ветру; и шумно глотают чернильно-черные свои отражения, дробленные водой, беспокойные, наползающие друг на друга – как самые те секты, языки и расы, за которыми они бессонно бдят: символом европейского духа, чья мощь стала сталью, – мрачная проповедь пушек против желтого озерного металла и города, который раскрывается на закате, как роза.
«Персуорден!» – пишет Бальтазар.
«Не могу сказать, чтобы ты был очень уж к нему несправедлив, – вот только из написанного тобой никак не складывается живой образ человека, с которым я как-никак был знаком. Сдается мне, он для тебя так и остался загадкой. (Может быть, мало преклоняться пред гением, нужно еще хотя бы чуть-чуть любить в нем человека, нет?) Конечно, тебя могла ослепить твоя к нему ревность, ты об этом достаточно понаписал, но и здесь меня одолевают сомнения: как можно завидовать фанатику? Он ведь был как пес, взявший след, а во всех прочих не интересовавших его сферах бытия – простак, настоящий простак, доходило даже до чудачеств (так, например, деньги его просто пугали). Я признавал и признаю в нем великого человека, и знал я его достаточно хорошо – несмотря на то что так и не удосужился до сих пор прочесть ни единой его книги, даже этой последней трилогии, которая столько шуму наделала во всем мире, – хотя на людях я и делаю вид, что читал. Я заглянул туда пару раз, наугад. Мне хватило».
