«Я пишу тебе о нем не для того, чтобы спорить с тобой, мудрая твоя голова, но чтобы дать тебе возможность сопоставить два разных образа. Если ты в нем и ошибался, то не сильнее прочих, не сильнее Помбаля, который всегда был склонен наделять его этаким любезным сердцу каждого француза
«Я вывернул на стол ящик, полный записей и памятных безделушек, чтобы с карандашом в руке подумать о Персуордене на досуге – сегодня праздник, клиника закрыта. С изрядной долей риска, конечно, но как знать – может, я и смогу ответить на вопрос, который не мог у тебя не возникнуть при чтении первых же страниц Комментария: “Как могло случиться, чтобы Персуорден и Жюстин…?” Я все понимаю».
«До того, как познакомиться с нами, он уже дважды бывал в Александрии, однажды целую зиму прожил в Мазарите, работал над книгой; на сей раз он приехал читать лекции в Ателье, а поскольку и Нессим, и я, и Клеа входили в оргкомитет – как он мог пройти мимо той стороны александрийской жизни, которая впоследствии более всего восхищала его и раздражала? Вот отрывки из его письма к Маунтоливу:
“Дорогой мой Дэвид,
читал о тебе в сегодняшних газетах – как о новом Полномочном. Хотел бы я знать о твоем приезде заранее. Постарался бы остаться, вместо того чтобы сдавать позиции, – я ведь едва ли не на чемоданах. Черт! Хотя, честно говоря, Египет сейчас местечко незавидное, особенно после роспуска Верховной Комиссии. Жуткая грызня между осколками старых ведомств, и никакой надежды на третейский суд. Тебе будет над чем поломать голову, если ты и в самом деле собираешься приехать – ранней весной, я правильно понял? Я, как обычно, в опале – и причины как нельзя серьезней: пренебрежение служебными обязанностями плюс излишняя резкость суждений. В общем-то мне терять нечего. А контора твоя просто нашпигована всяческими чудаками. Эррол, пэр-лейборист, – уже смешно, не правда ли, – пылающий служебным рвением и невежеством, Донкин, который отрастил бороду и обратился в мусульманство… Но не стану слишком тебя пугать. Мой контракт прикажет долго жить к апрелю, взгляды мои никого здесь особенно не радуют, так что я предвижу кадровые перестановки. По правде говоря, возражать не стану. И все же было бы занятно поприветствовать тебя в этом политическом гадюшнике, где сам черт ногу сломит. Но – хотя все, что касается работы, просто жуть во мраке, Александрию ты найдешь ничуть не изменившейся, да она и не изменится никогда; этакий Вавилон буля. Нессим, Наруз, с их невидимой эксцентрической мамашей… Ох, я бы тебе о них порассказал – но не на бумаге. Если меня к твоему приезду успеют выставить, остается старая добрая диппочта. Когда ты уезжаешь из России? Дай знать. Мне нужно переговорить с тобой еще до того, как ты усядешься в кресло, – в здешнем подводном царстве происходят вещи весьма занятные, и я в курсе, а благословенная твоя контора – нет, потому как на поверхности все тихо.
Твой
Л.П.”»
«Внешность, насколько могу вспомнить. Светлые волосы, чуть выше среднего роста, крепкого телосложения, но не полный. Светлый шатен, усики того же цвета, что и волосы, – и очень маленькие. Тщательно ухоженные руки. Хорошая улыбка, хотя, когда он не улыбался, выражение на лице было чаще всего насмешливое, даже и не без нахальства. Глаза ореховые, самая, кстати, привлекательная и памятная из черт его лица, – он имел обыкновение глядеть собеседнику прямо в глаза, так, словно читал мысли, и взгляд – открытый, с какой-то пугающей даже искренностью. К одежде относился несколько небрежно, но сам всегда был чист, и вот уж чего терпеть не мог, так это грязных ногтей и воротничков. Да, но я несколько раз при встрече замечал на его костюме пятна от красных чернил – он писал только красными. Вот как!»
