Александрийский квартет полностью

«Позже Китс, бедолага, обмахивая пунцовое лицо газеткой, сказал мне: “Колючий, засранец, не подступишься, а?” Самое забавное, что ничего подобного и близко не было. Как может думающий, по-настоящему думающий человек держать оборону от так называемой реальности, если он не станет постоянно упражняться в технике двусмысленности? Ну, дай ответ, попробуй! Поэт в особенности. Он сказал однажды: “Поэты на самом деле ни к идеям, ни к людям всерьез не относятся. Они взирают на них, как паша на живое поголовье обширного гарема. Они хорошенькие, кто спорит. И не без пользы, тоже верно. Но это не значит, что можно всерьез говорить о том, истинны они или ложны, или о том, скажем, есть ли у них души. Так, и только так поэт сохраняет ясность видения и ощущение присутствия тайны в происходящем вокруг. Именно это имел в виду Наполеон, когда назвал поэзию science creuse [146]. Он был абсолютно прав – по-своему”».

«Сей трезвый ум был чужд мизантропии, хотя суждения его и бывали порой резковаты. Я сам был свидетель: когда он говорил о прогрессирующей слепоте Джойса или о болезни Д. Г. Лоренса, он бывал до такой степени взволнован, что бледнел, и руки у него дрожали. Однажды он показал мне письмо Лоренса, в котором среди прочего я прочел: “Я чую в Вас какой-то привкус богоборчества – Вы будто даже ненавидите заключенные в самой природе вещей темные всполохи нежности, которые сейчас выходят на поверхность, Темных Богов…” Когда я дошел до этих строк, он усмехнулся. Лоренса он любил всей душой, но это ему не помешало в ответной открытке написать: “Дорогой мой ДГЛ. Вы – долбаный идолопоклонник. Я просто не хочу следовать Вашему примеру и возводить Тадж Махал по поводу самых обыденных вещей, вроде хорошей е_*ли”».

«Однажды он сказал Помбалю: “On fait l’amour pour mieux efouler et pour decourager les autres” [147]. И добавил: “Знаешь, что меня действительно беспокоит – я слишком мало играю в гольф”. Помбалю в таких случаях всегда требовалось несколько секунд, чтобы свести концы с концами. “Quel malin, ce type-là” [148], – бормотал он себе под нос. И вот тогда, и только тогда, Персуорден мог себе позволить усмехнуться – и засчитать очередное очко в свою пользу. Это была та еще парочка, уму непостижимо, сколько они вместе выпили.

«Помбаль очень тяжело перенес известие о его смерти – для него это была катастрофа, он даже свалился недели на две. Стоило ему заговорить о Персуордене, и на глазах у него тут же выступали слезы; Помбаля это самого бесило. “Никогда бы не подумал, что настолько любил этого засранца…” И – за всем этим мне слышится стервозный Персуордена смешок. Нет, конечно же, ты в нем ошибался. Излюбленным его прилагательным было “uffish” [149], по крайней мере он мне так говорил».

«Публичные его лекции провалились с треском, да ты и сам помнишь. Позже я узнал почему. Он читал их по книге. Это были чьи-то чужие лекции! Но как-то раз я привез его в европейскую школу и попросил побеседовать с детьми из литературного кружка – и он был просто великолепен. Начал он с того, что показал им несколько карточных фокусов, а потом объявил имя победителя литературного конкурса и заставил его прочитать свое сочинение вслух. Затем попросил ребятишек открыть тетради и записать три вещи, которые им обязательно когда-нибудь помогут, если только они их не забудут до той поры. И вот что они записали:

1. Каждое из пяти чувств – заключает в себе искусство.

2. Во всем, что касается искусства, необходима строгая секретность.

3. Художник должен ловить каждый всплеск ветра».

«Ну а потом он достал из кармана плаща огромный кулек конфет, на который все они тут же налетели – и он в том числе – и тем завершил самую удачную из литературных встреч, когда-либо имевших место в стенах школьных».

«Были у него привычки и вовсе детские: он ковырял в носу, а еще обожал снимать туфли под столом в ресторане. Я помню едва ли не сотни встреч, прошедших на ура благодаря его естественности и чувству юмора, но он никого не щадил, и потому врагов у него всегда было в достатке. Однажды он написал обожаемому своему ДГЛ: “Maître, Maître, осторожней. Из тех, кто слишком долго ходит в бунтарях, обычно вырастают деспоты ”».