Александрийский квартет полностью

«Флирт, заметь, никогда его не интересовал, и если он начал бить клинья под Жюстин, то исключительно из писательского интереса – ему хотелось обкатать некоторые фразы и интонации, проверить найденные при работе над романом “вкусные” идеи, прежде чем, фигурально выражаясь, сдать их в набор! Впоследствии он, конечно же, горько раскаивался в эгоистическом своем эксперименте. Он тогда как раз изо всех сил пытался избавиться от тех абсурдных клише, которые навязывает нам повествовательная форма: “Он сказал”, “Она сказала”, “Он посмотрел многозначительно, он медленно поднял голову, он выпалил” и т. д. Можно ли вообще “реализовать” персонаж, не прибегая к такого рода подпоркам? Вот об этом-то он и думал, сидя рядом с ней на песке. (“Ее ресницы коснулись его щеки”. Merde alors [151]! Он что, и вправду мог такое написать?) Черные ресницы Жюстин подобны были… чему? Так что целовал он ее не без пыла и вполне чистосердечно, пусть и слегка рассеянно, ибо вряд ли его поцелуи предназначались лично ей. (Один из великих парадоксов любви. Сосредоточенность на объекте страсти да и само обладание суть яды.) Она вела себя смешно, даже нелепо, и он нелепость эту наглядно ей продемонстрировал серией обезоруживающих в искренности своей шутейных выходок, и она с удивлением обнаружила, что смеется – и с облегчением едва ли не греховным. Ее поразили не только свежий запах его волос и кожи, не только его манера овладевать женщиной, исполненная чуть ленивой бесстыжей изобретательности, он был как-то странно самодостаточен, замкнут на себе. В ней всплеснуло неведомое доселе страстное любопытство. Да, и те вещи, что он говорил! “Конечно, я читал Moeurs и раз сто по ходу дела узнавал в исполнительнице главной трагической роли тебя. Книга хорошая, она, конечно же, написана прирожденным lettré [152] и отдает модным запахом подмышек и eau de javel [153]. Но не кажется ли тебе, что ты стала слишком много о себе понимать из-за всей этой чепухи? У тебя хватает наглости навязывать нам свои проблемы и самую главную проблему прежде всего – себя, любимую, – может, тебе просто нечего больше предложить? Это же глупо. Или, может, это все оттого, что евреи любят порку и всегда готовы прибежать за свежей порцией?” И тут вдруг он сильно схватил ее за шею и ткнул лицом в горячий песок, прежде чем она успела оценить меру нанесенного ей оскорбления или подобрать слова, попытаться ответить. А потом, не переставая целовать ее, сказал нечто такое, что заставило смех и слезы окончательно смешаться в едкий ком, застрявший в горле в единое, неразделимое чувство».

«“Пусти, ради бога!” – возопила она наконец, решив, что она в ярости. Она за ним не поспевала. Он успел напасть и отойти назад, а ум ее все дремал, так сказать, в полусне. «Ты что, не хотела в койку? Значит, я ошибся!”»

«Она посмотрела на него в упор, слегка ошарашенная выражением притворного раскаяния на его лице. “Нет, конечно, нет. Да”. Где-то у нее внутри рефреном звучало: “Да, да”. Привязанность без отпечатков пальцев – нечто столь же простое, как плыть под парусом или нырнуть, где глубоко. “Дурак!” – вскричала она и вдруг ни с того ни с сего, сама удивившись, рассмеялась. Только ли нахрапом он взял ее? Не знаю. Моя точка зрения – это всего лишь моя точка зрения».

«Она, сама для себя, позже объясняла его поведение тем, что секс для него по самой своей природе ближе всего стоял к смеху – свободный ото всякой обусловленности, ни сакральный, ни профанный. Сам Персуорден писал, что секс он считает делом комичным, божественным и низким одновременно. Но у нее никак не получалось расставить все точки над i, найти точное определение, она ведь любила точные определения. Сказав ему в тот раз: “Ты погряз в промискуитете, совсем как я”, – она получила в ответ злую, и даже с яростью сказанную фразу. “Идиотка, – ответил он ей, – у тебя душа клерка. Для тех, кто любит поэзию, не существует такой вещи, как vers libre” [154]. Этого она не поняла».

«“Ты ведешь себя как впавшая в благочинность старая грешница, этакая подушечка для иголок, и мы все обязаны попеременно втыкать в тебя ржавые булавки восхищения”, – сказал он резко. Позже, в дневнике, он сухо добавил: “Свет личной исключительности манит мотыльков. И вампиров. Художники всех стран, запомните и будьте бдительны!” И грубо выругал за неосторожность свое отражение в зеркале: в который раз эгоизм и любопытство подложили ему свинью, и самую что ни на есть ненавистную, – интимную связь. Но в лице Жюстин спящей – он увидел – проглянул вдруг ребячливый жилец ее души, “известковый отпечаток папоротника в толще мела”. Ему показалось, что именно таким должно было быть ее лицо когда-то, в ее самую первую ночь. Волосы спутаны, разбросаны по подушке, как взъерошенный черный голубь, пальцы как вибриссы винограда, теплый рот, сонное дыхание; теплая, как фигурный торт, только что из духовки. “А, черт!” – вскричал он в голос».