«Затем он снова ругался, про себя, лежа с ней в постели, в гостинице, переполненной александрийскими знакомыми, которые могли в любой момент перехватить неосторожный взгляд или жест и увезти сплетню с собой, в Город, откуда они сегодня утром отбыли вместе. Ты ведь знаешь, Персуордену было что скрывать. Он был не тем, за кого себя выдавал. В то время ему совсем не улыбалось испортить отношения с Нессимом. Чертова баба! Я так и слышу его голос.
“
“
“
«“
“
“
«И она поняла, что должны чувствовать побитые собаки: всего лишь минуту назад он целовал ее, требовательно, почти назойливо, и дрожь боли сменялась дрожью наслаждения, но требовательность эта – теперь она знала – была не от него самого, а от его неудовлетворенной страсти».
«“Что тебе от меня нужно?” – сказала она и ударила его по лицу – только лишь затем, чтобы ощутить жгучую боль ответной пощечины – как облачко ледяных духов из пульверизатора. И он снова принялся валять дурака, пока она не рассмеялась – против воли. Все это ты можешь найти в третьем томе – тот эпизод с проституткой – один в один. Я случайно наткнулся на нужную страницу».
«Причудливый перевод чувств в жесты, искажающие смысл слов, и сами слова, искажающие смысл жестов, это смущало ее, сбивало с толку. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь объяснил, смеяться ей или плакать».
«Что касается Персуордена, то он вслед за Рильке считал, что ни одна женщина не способна добавить ни грана к единой на века полноте Женщины, и каждый раз, едва лишь возникал на горизонте призрак пресыщения, сбегал в мир грез – истинное поле бранной славы каждого художника. Может, потому он и показался ей несколько холодным и бесчувственным. “Где-то глубоко внутри тебя сидит маленький, грязный англиканский поп”, – бросила она ему, и он пару минут мрачно размышлял над брошенным, а потом ответил: “Может быть”. И, помолчав немного: “А тебя природа обделила чувством юмора, и потому ты – враг всякой радости. Враг – с большой буквы. Любой шаг, любое чувство для тебя – как предумышленное убийство. Я – в гораздо большей степени язычник”. И он рассмеялся. Ничто так не ранит, как полная искренность».
«Еще я думаю – он очень страдал от всей той “грязи, что летит из-под колес жизни” – цитирую его же. Он как мог старался не вляпаться, он сдирал грязь вместе с кожей. И что теперь – позволить Жюстин с ее бешеной сворой страстей и неразрешимых проблем оседлать себя и увести в гнилой угол так называемых “личных чувств”, смрадную топь которых он уже успел оставить позади? “О боже правый, да ни за что на свете!” – сказал он себе. Ну, видишь, какой он был дурак?»
«Его жизнь была – полноводный поток, и далеко не однообразна: он, скажем, занимал какие-то посты в одной из политических служб Форин Офис [159] – на контрактной основе, – кажется, дело в основном касалось каких-то отношений в области культуры и искусства. Благодаря этой своей работе он изрядно поездил по свету и свободно говорил по крайней мере на трех языках. Он был женат и имел двоих детей, хотя с женой давно уже разошелся, – кстати, стоило завести о ней речь, и он тут же начинал заикаться и путаться в словах, – впрочем, насколько мне известно, он состоял с ней в весьма оживленной переписке и во всем, что касалось отправки ей денег, был щепетилен до крайности. Что еще? Да, его настоящее имя было Перси, и он всегда переживал по этому поводу: мне кажется, из-за аллитерации; отсюда и другое имя, Людвиг, на обложках его книг. Ему всегда льстило, если критики начинали прозревать в нем немецкие корни».
