Александрийский квартет полностью

«Что более всего восхищало и пугало в нем Жюстин – его чуть даже презрительное неприятие Арноти и этой его книжки, Moeurs. Здесь он, заметь, тоже перегнул палку – ведь на самом-то деле книга ему нравилась, и даже очень. Но ему нужна была палка, чтобы “учить” Жюстин время от времени, и он говорил о ее бывшем муже как о “зануде надзирателе из психоаналитической каталажки со связкой ржавых комплексов у пояса”. Это ее, надо сказать, просто восхищало. Она, видите ли, нашла наконец умного человека, который не сыпал направо и налево фрейдистскими терминами и не таращился на нее сквозь микроскоп. Конечно же, Персуорден, дурашка, просто пытался таким способом побыстрей от нее отделаться, однако способ он нашел не самый удачный. И все же я как врач не могу не признать положительного терапевтического эффекта сильных нервных потрясений (e. g. [160] серьезных оскорблений) в тех случаях, когда медицина бессильна. Пожалуй, и в самом деле, сумей Жюстин всерьез заинтересовать его собой, он многому мог бы ее научить. Странно, не правда ли? В некотором роде он действительно был тем мужчиной, который ей нужен; но ты ведь знаешь, есть в любви такой закон – так называемый “нужный” человек всегда приходит слишком рано или же слишком поздно. В случае с Персуорденом: он так внезапно лишил ее своих милостей, что у нее даже не было времени по достоинству оценить всю мощь его личности».

«Однако – это случилось позже; в то время он еще вовсю издевался над ней на неповторимом своем английском или на столь же неповторимом французском (было у него несколько излюбленных неологизмов, которые он эксплуатировал без зазрения совести – вроде существительного bogue, образованного от bogus [161]; c’est de la grand bogue ça [162] или what bloody bogue [163]) – он обижал ее, чтобы – если позволительно такое выражение – помешать ей “вступить в силу”. Я, надо сказать, едва удерживаюсь от смеха, стоит мне только вспомнить об этих наивных его усилиях: можно было с тем же успехом пытаться помешать вступить в силу равноденствию, она ведь не намерена была прекращать эксперимент, пока не выжала из него все до капли. Чисто еврейское хищничество! Персуорден оказался в роли Доктора Фостера из старого детского стишка» [164].

«Ей показалось, что именно в способности отказываться с легким сердцем от любой привязанности и кроется секрет его – как бы выразиться поточнее – душевной свежести, что ли. Прежде ей не доводилось встречать мужчин, способных, раз ее узнав, спокойно пойти себе дальше. Целая гамма новых чувств и оттенков чувств – роман с человеком, столь необычным. (Не есть ли все написанное плод моей фантазии? Нет. Я хорошо знал их обоих и с каждым из них говорил о другом.) А еще – он мог заставить ее смеяться – а заставлять женщин смеяться – это все равно что играть с огнем, они ведь ценят подобный навык превыше всего, – после страсти. Итак – фатальное стечение обстоятельств! Нет, он не был так уж не прав, когда сказал своему отражению в зеркале: “Людвиг, ты псих еси!”»

«К жестокости ей было не привыкать, но насмешливая жесткость ранила всерьез, и иногда после постели ей приходило в голову что-нибудь вроде: “То, что он делает, – просто, как всякий вошедший в привычку домашний обиход, – вроде как вытереть ноги о коврик”. И следом вдруг – злая насмешливая фраза: “Все мы ищем кого-то, кому бы стоило изменять, – неужели ты и в самом деле считала себя оригинальной?” Или: “Племя человеческое! Если у тебя уже не получается с тем, кто под рукой, – ну что ж, закрой глаза и представь того, кто для тебя недосягаем. Почему бы нет? Законов ты не нарушишь, и – тайна гарантирована. Вот где взаимопроникновение душ – воистину!” Он стоял подле раковины и полоскал белым вином зубы. Она готова была убить его – за жизнерадостность и самообладание».

«По дороге из Каира обратно дело несколько раз доходило до скандала. “Эта твоя так называемая болезнь – тебе никогда не приходила в голову, может, тебе просто себя жаль, вот ты и бесишься?” Она так взбеленилась, что чудом только не слетела с дороги и не врезалась в дерево. “Англосакс поганый! – кричала она, едва не плача. – Хулиган!”»

«Он же подумал про себя: “Боже правый! Вот мы уже и цапаемся, как молодожены. Скоро мы поженимся, поцелуемся взасос и заживем неразлейвода – радуясь каждому прыщу друг у друга на заднице. Филемон, твою мать, и Бавкида, Перс, ты кучеряво вляпался, ты что, в прошлый раз этого дерьма не объелся?” За стилистику несу полную ответственность: пьяный, всегда говорил на кокни [165] и когда бывал один – тоже».

«“Если ты меня сейчас ударишь, – сказал он радостно, – мы непременно во что-нибудь врежемся”. А в голове у него понемногу выстраивался маленький злой рассказ, в котором ей было самое место. “Чего недостает литературному сексу, – пробормотал он, – так это коэффициента отталкивания”. Она все еще злилась. “Что ты там бормочешь?” – “Молюсь”».