Скоби и Мелисса! В золотистом свете тех воскресных дней они живут себе, живут дальше, ничуть не потускнев, – это память заботливо подновляет краски для тех, кто делал нашу жизнь богаче: слезами либо смехом – они сами и знать не знали о своих дарах. Страшно то, что страсть, разгоревшаяся во мне злою волею Жюстин, ничуть не выиграла бы в значимости, будь она «взаправду»; и дар Мелиссы – тоже не загадка; что она могла подарить мне, по правде-то говоря, вымытая морем на александрийскую литораль, беспризорная, найденная случайно? Жюстин – ограбила она Клеа или сделала богаче? Богаче, неизмеримо богаче, скажу я вам. И что же из этого следует – только лишь воображение питает нас, только ложь? Я вспоминаю строчку, написанную где-то выше рукой Бальтазара – высокие узкие буквы, почерк учителя грамматики: «У наших жизней вместо фундамента – две-три фундаментальные условности». И еще: «Все правда – о любом из нас…» Откуда эти Персуорденовы фразы – из собственного ли опыта общения с мужчинами и женщинами, из наблюдений ли над нами, над нашими поступками и результатами наших поступков? Не знаю. На память приходит один отрывок из его романа – Персуорден пишет о роли художника в повседневной жизни. Примерно в следующем роде: «Он тот, кто держит в голове подробную карту минных полей всех слабостей и всех диссонансов природы людской и никак не может предупредить своих друзей об опасности, дать им знать, крикнуть вовремя, хотя бы попытаться их спасти. Ибо это бессмысленно. Ведь каждый из нас – вполне самостоятельный творец собственных бед и несчастий. Единственный мыслимый в его устах императив: “Думай и сострадай”».
Не это ли сознание трагедии изначальной и неизлечимой – заключенной не во внешнем мире, который мы привыкли обвинять во всех наших бедах, но в нас же самих, в условиях бытия человеческого, – продиктовало ему необходимость столь неожиданного для всех нас самоубийства в затхлом гостиничном номере? Мне нравится эта мысль, но я, может быть, слишком склонен принимать в расчет художника – в ущерб человеку. Бальтазар пишет: «Более всего самоубийство это напоминает мне причуду – неожиданную и совершенно дурацкую. Каким бы страхам и стрессам он ни был подвержен, я никогда не мог поверить в них как в истинную причину происшедшего. Но разве не все мы обитаем друг у друга на теплых мелководьях душ, разве нам дано заглянуть за барьерные рифы, туда, в темно-синюю бездну? И все-таки не могу не отметить: это было совсем не в его духе. Видишь ли, в мире творчества он чувствовал себя абсолютно непринужденно, как раз там, где обычно художники, как мне кажется, более всего страдают; он же и в самом деле начал под конец смотреть на писательство как на вещь “божественно несущественную” – его фраза, и весьма характерная. Я это знаю наверно, ибо однажды в ответ на вопрос: “Что есть цель письма?” – он набросал мне на чистой стороне конверта: “Цель письма – рост личности писателя, способный дать ему в конце концов возможность преодолеть искусство”».
«У него были весьма необычные представления о конституции души. Так, например, он говорил мне: “Она представляется мне лишенной всякой субстанции, как радуга, – она способна оформляться в какое-то определенное состояние, принимать определенные свойства, только попав в фокус чьего-либо внимания. Внимание самое правильное – и действенное – это, конечно, любовь. Следовательно,
«Он никогда не упускал случая проехаться по собственным моим интересам в сфере оккультных наук, как и по моей деятельности в качестве главы Кружка, членом которого состоял и ты. Обычная его шпилька: “Истина есть предмет прямого постижения – к ней не лазают по лестнице умозрительных концепций”».
«Не могу отделаться от ощущения, будто он был серьезнее всего, когда откровенно дурачился. Я слышал, как он пытался убедить Китса, что лучшие во всей английской поэзии строки были написаны Конвентри Пэтмором [176]. А именно:
«Процитировав стих, он добавил: “Истинная его красота в том, что Пэтмор ни черта не смыслил в собственных писаниях.
«Не просвечивает ли здесь сквозь праздное острословие серьезный опыт серьезного человека? Переадресую вопрос тебе – здесь до тебя самое прямое касательство».
