«Когда я в ту ночь приехал в отель, Нессим был уже там, и выглядел он невероятно собранным и спокойным, но – как будто оглох от взрыва, что ли. Он звонил по телефону Маунтоливу в летнюю резиденцию на холме. Этакий легкий нокдаун от столкновения с реальностью? Как раз на то время у него пришлась череда кошмарных видений – он описал их детальнейшим образом в дневнике, а ты часть из них позаимствовал для своей рукописи. Все они странным образом перекликаются со снами Лейлы пятнадцатилетней давности – у нее был очень сложный период сразу после смерти мужа, и я по просьбе Нессима ухаживал за ней. Здесь, кстати, замечаю обычную твою ошибку, ты слишком доверяешь тому, что пациенты сами о себе рассказывают, – их отчетам о собственных действиях и о смыслах собственных действий. Из тебя никогда не выйдет путного врача. Пациентов нужно допрашивать с пристрастием – ибо они
«О чем бишь я? Да, о лице Персуордена мертвого! Знакомое выражение – насмешка и дерзость. Такое было ощущение, словно он актерствует, – если честно, оно и до сих пор не выветрилось, мне как-то не верится в то, что он умер насовсем».
«Подняла меня, так сказать, по тревоге, Жюстин – Нессим прислал ее ко мне с машиной и запиской, прочесть которую я ей не позволил. Ясно было, что Нессим узнал о его намерениях либо о факте уже вершившемся раньше, чем кто-либо другой, – и я склонен подозревать здесь самого Персуордена: скажем, звонок по телефону. Как бы то ни было, с самоубийством я сталкивался не в первый раз – ночные патрули Нимрод-паши материала мне дают сверх меры – и подготовился загодя. На случай, если в ход пошли барбитураты или любые другие медленно действующие средства, я кроме противоядий захватил небольшой желудочный зонд. И, каюсь, не без удовольствия представлял себе, какое выражение лица будет у нашего общего друга, когда он очнется в госпитале. И все же я, кажется, недооценил его гордости и его педантической привычки доводить любое дело до конца, ибо, когда мы прибыли, он был педантичнейшим образом мертв – окончательно и бесповоротно».
«Жюстин бросилась впереди меня вверх по лестнице мрачного отеля, столь любезного сердцу покойного (“Старый Стервятник” – так он его окрестил, должно быть, из-за полчищ шлюх, которые вечно вьются там снаружи, и впрямь похожие на стервятников)».
«Нессим заперся в номере – нам пришлось стучать, и он впустил нас с некоторой даже неохотой, по крайней мере мне так показалось. Бардак там был жуткий. Все ящики вывернуты наружу, повсюду одежда, рукописи, картины; Персуорден лежал на кровати, в уголочке, и нос его отрешенно смотрел в потолок. Я остановился чуть не в дверях и принялся распаковывать свою амуницию: методичность – лучшее средство от стресса; Жюстин же безошибочно направилась через всю комнату в красный угол, вытащила из угла за кроватью бутылку джина и основательно к ней приложилась. Я знал, что в бутылке как раз и может быть яд, но ничего не сказал – в такие минуты лучше помалкивать. Стоит только впасть в истерику, и яд там окажется непременно. Я просто стоял, и распаковывал, и разматывал свой старенький желудочный зонд, спасший больше бессмысленных жизней (жизней совершенно нежизнеспособных, чье стремление упасть неизменно, как у не по фигуре сшитых брюк), чем какой-либо другой подобный инструмент в Александрии. Медленно, как то и подобает третьеразрядному доктору, я размотал его и методично – что, кроме методичности, может третьеразрядный доктор противопоставить миру?»
«Тем временем Жюстин обернулась к кровати и, наклонившись, громко сказала: “Персуорден, открой глаза”. Затем она положила ладони себе на макушку и испустила долгий, на одной ноте, вопль – как арабка, – и звук оборвался резко, конфискованный александрийской ночью в жаркой, душной, тесной комнате. Затем она медленно двинулась наискосок, и на ковре за ней оставались маленькие лужицы мочи. Я изловил ее и загнал в ванную. Получив таким образом некоторую передышку, я занялся наконец его сердцем. Оно молчало, как Великая Пирамида. Я здорово тогда обозлился, поняв, что он прибегнул к помощи одного из этих чертовых цианидов – излюбленных, кстати, всеми вашими шпионскими конторами. Я так разозлился, что даже дал ему хорошую затрещину – он, надо сказать, давно нарывался!»
